Великий Карл
"Взгляните на его чело: не узнаете ли в нем форм величавого чела Юпитера Олимпийского? Его глаза с сильно развитыми зрачками, с дугообразными над ними веками, склоненными к наружному углу; подбородок и задняя часть головы в профиль, самое даже расположение кудрявых волос напоминают голову Аполлона Бельведерского". Современники читали облик "великого Карла", "второго Рафаэля" так, будто природа обещала в Брюллове гения. А самому Брюллову как бы и не стоило большого труда оправдать обещания: все получалось у него словно само собой.
Успех ему был предсказан еще в первые годы учебы в академии.
Триумфальный выход из ее стен с пригоршней золотых медалей был воспринят как само собой разумеющееся. Славу русскому искусству Брюллов составил как-то одним махом - одной картиной, "Последним днем Помпеи" (над которой, правда, работал около трех лет). И в оценках его таланта также полное единодушие. Безудержное восхваление поначалу, столь же безудержное поношение впоследствии - и какое-то неопределенное принятие его фигуры ныне. В качестве кумира или, наоборот, олицетворения презренного академизма Брюллов всегда был всем ясен; для него никогда не находилось более-менее развернутых характеристик.
Поэтому ничего удивительного, что такой выставки "первый живописец в Европе" (по Белинскому) удостоился впервые. Впервые приезжает в столицу его главное произведение - "Помпея".
Впервые из хранилища Третьяковки для широкой публики добыта "Осада Пскова" - картина N2, с которой "второй Рафаэль" собирался повторить успех "Помпеи", но которая осталась незавершенной.
На выставке в залах на Крымском Валу почти весь Брюлловпортретист, почти весь Брюлловиконописец, почти весь Брюлловжанрист; не хватает считанных вещей: копии "Афинской школы" Рафаэля, которой 22-летний Брюллов недвусмысленно заявил свои претензии; нескольких портретов из зарубежных собраний; нескольких эскизов к неосуществленным картинам - оттуда же... Недостает, пожалуй, одного, но очень важного Брюллова - который больше, чем автор нескольких десятков портретов или чем историческая махина, наскучившая ему самому.
Однако этого Брюллова было бы невозможно высмотреть и в самой полной экспозиции. Об этом Брюллове немного сообщает его автопортрет 1848 г., написанный за два часа в манере a la prima, широкой кистью сразу после того, как художник встал с постели после семимесячного недуга.
Чуть приободрившись, автор, словно перед зеркалом, восстанавливает свой облик: лоб мыслителя, глаза провидца и небрежно предъявленная зрителю рука с тонкими пальцами - рука художника. Только что смерть дала Брюллову небольшую отсрочку и Брюллов берется за самое важное дело, не терпящее отлагательства. Он позирует самому себе, не доверяя этот портрет никому: никто больше не способен сделать то, что нужно Карлу Брюллову.
Эта поза, романтическая поза творца, и есть едва ли не главное его произведение.
После "Помпеи" Брюллова, по большому счету, преследовали неудачи - но все неудачи компенсировались той ролью, которую он играл в петербургском обществе.
До Брюллова русский художник в житейской иерархии занимал примерно то же место, что и художник в античную эпоху: повыше ремесленника, но, в общем, подлая профессия. После Брюллова стало возможным говорить о профессиональном престиже. Свою роль властителя дум Брюллов исполнял совершенно. Смел возражать самому царю - не прямо, конечно, обиняками; высказал самодержцу свое нежелание писать его портрет (и не написал). Смел вступаться за обиженных, так что Брюллова стали приглашать повсеместно в качестве арбитра. Набирал в ученики крепостных и оказывал им всяческую помощь в получении "вольных" (самый известный случай - с Тарасом Шевченко, впоследствии академиком офорта), тогда как для николаевского, чиновничьего Петербурга предосудительным было уже то, что профессор академии не носит положенный мундир. Каждым своим капризом Брюллов настаивал: руки прочь, здесь дышит гений. Ему прощали, пока он был в силе, - и лягали, как только случалась возможность. Уезжая умирать в Италию, почти спасаясь бегством из опостылевшей России, Брюллов подводил итог: "Я жил так, чтобы прожить на свете только 40 лет.
Вместо 40 лет я прожил 50, следовательно, украл у вечности 10 лет и не имею права жаловаться на судьбу. Мою жизнь можно уподобить свече, которую жгли с двух концов и посередине держали раскаленными щипцами".
Законченных произведений от него осталось обидно мало. В Исаакиевском соборе, взглянув на купол, который ему предстояло расписывать, Брюллов воскликнул: "Мне тесно! Я бы расписал теперь небо! " - но это была всего лишь очередная романтическая эскапада. Он мог работать, неделями не выходя из мастерской, и однажды поразил итальянцев картиной ("Смерть Инессы де Кастро"), написанной за 17 дней, - но и это был своего рода трюк, причуда гения, для которого все возможно.
Как-то "первый живописец Европы" разоткровенничался: "Я завидую тем великим живописцам, которые трудились постоянно, как будто бы никогда не оставляло их вдохновение. Я не могу так работать: для меня скучен процесс писания красками". "Последний день Помпеи", знаменитый автопортрет, дюжина портретов - все, что есть действительно значительного у Брюллова, чьей истинной стихией была не живопись свобода. Тем весомее кажется услуга, которую он оказал русскому искусству.