Ловцы снов
Жанр "Снов изгнания" обозначен в тюзовской программке как "фантазия на темы Марка Шагала". Это ко многому обязывает зрителя и предоставляет упоительную свободу постановщику. Гинкасовская фантазия воспаряет в невиданные выси, а мы со своим здравым смыслом сидим в партере, пытаясь понять, что же значат эти сны режиссерского разума.
Дело осложняется тем, что в "Снах изгнания" практически нет слов. Нет, конечно, и сюжета, но это для интеллектуального театра нормально, на это не стоит и жаловаться. Сличая программку с происходящим на сцене, удается установить, что спектакль пересказывает некоторые факты из жизни Марка Шагала - например, то, что он вырос в Витебске, а потом переехал в Париж. Шагал (Николай Иванов) даже рассказывает, как забавно жить среди французов, которые целый день говорят по-французски. Нетрудно также опознать среди обитателей сцены персонажей шагаловских картин - огромного петуха, летящую невесту и задумчивых животных с человеческими глазами. Но дальше начинается пантомима, и дышат почва и судьба.
Сквозной сюжет "Снов изгнания" - судьба еврейского народа, который носится по всему свету, как палый лист, и нигде не находит себе приюта. В отсутствие слов актерам приходится изображать эту горькую участь средствами пантомимы. Иногда эти этюды выглядят слишком прямолинейно: неловко смотреть на мужиков в красных поддевках, которые под песню "Ой, да не вечер" распинают еврейских патриархов и отрывают руки-ноги еврейским младенцам (в роли младенцев - пупсы из "Детского мира"). Иногда Гинкас создает образ, емкий и незабываемый, как ночной кошмар. Сцена, где мужик, подхлестывая кнутом, гонит по кругу толпу беженцев, еще годами будет всплывать в памяти. Но чаще всего зритель "Снов изгнания" не восхищается и не скучает. Он просто ничего не понимает.
Мы с соседом, например, долго выясняли, кого изображает трехметровое мужское пальто, блуждающее в глубине сцены. Сосед утверждал, что это "лоно Авраамово". Но на вопрос о том, какого рода "лоно", ответить не сумел. Еще мы спорили о двух молодых героинях спектакля. Одна из них много суетится, всплескивает ручками, кудахчет, как курочка, выходит замуж, рожает детей, а другая ничего не делает - просто вышагивает по помосту в белом платье и многометровой подвенечной фате. Одна названа в программке "Невеста-жена-царица-Суббота", другая - "Не-невеста, не-жена, не-царица, не-Суббота". Но догадаться, кто из них кто, невозможно, даже изучив всю Тору и проштудировав Каббалу. Что уж говорить про загадочный этюд с яйцом? Супруги сносят яичко, долго с ним носятся по сцене, а потом на сцену выезжает проволочная коробка с яйцами, а из динамиков слышатся детские голоса. Отец хватает яйцо и подсовывает его в коробку. Коробка уезжает, а мама-курочка плачет. Мой сосед решил, что родители просто отдали свое дитя в школу и расстроились. Но ведь можно подумать, что отец испугался очередного избиения младенцев и отдал "яйцо" в приемную семью. А можно и еще что-нибудь придумать.
В общем, душа зрителя на "Снах изгнания" трудится так, что мало не покажется. Актеры ей не слишком помогают: неблагодарная это работа - изображать символы и метафоры. Недовольные своей участью артисты, которым приходится то прятаться под масками животных, то скрываться в трехметровом пальто, отрабатывают свои этюды "вполноги".
Но все несуразности, замедленный ритм и неловкость актеров можно простить ради пары-тройки фирменных гинкасовских метафор, заставляющих зал замирать от восторга. Режиссер придумал повесить на сцене бумажный экран и пустить на него кинопроекцию: несколько человек танцует, припевая и смеясь, - черно-белый утерянный рай, бедное еврейское счастье. Но вдруг герой поджигает край экрана, и огонь начинает медленно и неумолимо пожирать смеющиеся лица и пляшущие ноги. И тут уже никто не теряется в догадках и не спорит с соседом, а просто хлопает, что есть силы.