Сто пудов любви
Новый фильм Александра Сокурова "Отец и сын", в мае представленный на Каннском фестивале, в июне - на Сочинском, а в августе - на Выборгском, теперь идет на экранах Москвы. Фильм не обещает жирного российского бокс-офиса, что само по себе понятно и в случае с долгоиграющим кино Сокурова - не проблема. Крупный американский куш "Отцу и сыну" тоже не светит - в отличие от "Русского ковчега", чье финансовое преуспеяние в Штатах всем известно и опять же объяснимо. Тем не менее "Отцу и сыну" есть на что рассчитывать. В первую очередь на внимание круга ценителей авторского кинематографа Сокурова; этот круг не широк, но плотен и не пустоголов. А также на заинтересованность тех, кто расположен к камерной драме и знает толк в кинематографическом качестве - не в смысле уровня, а в смысле языка, на котором говорит один вид искусства, а другие виды не говорят.
Кино, которое делает Сокуров, - никогда не литературная история в картинках, у него изображение не иллюстрирует историю, но строит ее. Волшебный нежный свет, пронизывающий каждый кадр "Отца и сына", материален, он - персонаж, может быть, главный. Поэтому "Отец и сын" - история не на два, а на три голоса, с подголосками потише, но тоже существенными. В окружении сына - мальчишки, для которых отсутствие отца - травма. Есть и девушка, с ней у сына не складывается, потому что она не находит себе уголок в его жизни и думает, что эта жизнь замкнута на отца.
Отцу нет сорока, сыну чуть за двадцать. Обстоятельства, которые устранили из их семьи женщину-мать, драматургией не проясняются. Сокуров намеренно отказывается от рациональных мотивировок - его история в них не нуждается, как не нуждается в них чувство, о котором, собственно, и речь. Точно так же в "Матери и сыне", шестилетней давности фильме Сокурова, можно было лишь догадываться о семейном прошлом, когда сын перебирал старые открытки, поздравления от школьников, маминых учеников.
Новый фильм окликает не только "Мать и сына", где сын прощался с матерью, но и "Круг второй", где сын хоронил отца. Ряд можно продлить, упомянув "Одинокий голос человека" и "Камень": про встречи и разрывы Сокурову всегда было интересно думать и снимать. В "Одиноком голосе" Никита и Люба не умели физически соединиться в земной жизни - совокупление их душ совершалось в живом и чувственном мире природы: в финальном кадре они прорастали метафорической травой сквозь рассохшиеся половицы старого дома. В "Круге втором", "Камне", "Матери и сыне" территорией рассказываемой истории становилось пространство на пограничье земного и загробного миров, но герои ощущали и вели себя в этом пространстве по-разному. В "Круге втором" сын, похоронивший отца, оставался один в отвратительном ему холодном и вьюжном мире. Сторож в "Камне", проникнувшись речами гостя из мира призраков, просил забрать его с собой и покидал ненавистную жизнь без оглядки и сожаления. Но уже в "Матери и сыне" молодой человек не бежал жизни, не был заворожен смертью: земное и плотское обретало для автора привлекательность, расставание больше не означало физического развоплощения. Наконец, в "Отце и сыне" Сокуров решительно удаляется от прежнего пограничья в сторону витального. Это телесная история, здесь драма грядущего расставания не чревата отказом от жизни и смертью, она переживается героями в земных пределах.
Сюжет как цепочка поступков, поворотов действия, событийных перипетий отсутствует, и это отсутствие опять же намеренное. Отношения отца и сына не движутся, не петляют, они замерли накануне и в преддверии разрыва. А точнее, разъединения, которое для отца болезненнее, чем для его повзрослевшего ребенка. Эти отношения интересны Сокурову в напряженной статике. Усмотревшие в них болезненность едва ли правы. Да, проявления взаимных чувств здесь нескромны, но сама физическая нестыдливость - от полноты, не от перверсии. Сокуров в "Отце и сыне" выбирает стратегию, схожую с той, что точно сработала в "Молохе". Там тоже речь шла про сто пудов любви, и чувство было тем отчаяннее и мощнее, чем возмутительнее - с точки зрения скучного здравого смысла - был сам объект любви, точка ее приложения. Потертый пошляк с животиком, сумасшедший фанатик - фюрер. Сокуров договаривал в "Молохе" до конца: да, Еве Браун нет дела до реалий обуглившегося мира, нет дела до трагических обстоятельств жизни, от которой ее отъединило одно-единственное обстоятельство - она любит его. Даже если он - Гитлер. Гуманизм, под чей аккомпанемент привыкли разворачиваться любовные истории, получил в "Молохе" демонстративный отказ от дома - с тем чтобы сука-любовь показала себя во всем бесстыдстве и убедительной силе. "Молох" был эпитафией всем историям о любви, до которых у гуманизма доходили руки: здесь они оказывались коротки.
Новый фильм тоже провокативен, пусть эта провокативность и иного свойства. Двое мужчин, ближайших родственников по крови, в любви откровенны до такой степени, что иному шаловливому уму может и инцест померещиться. Сокурову эта опасность необходима, он намеренно идет на этическое обострение, потому что стремится запечатлеть чувство в пределе, а не в умеренности. Думаю, "Отец и сын" - его самое интимное режиссерское высказывание. К слову, отношения главных героев можно интерпретировать и как соединение двух начал, двух чувств в одном человеческом "я" - отцовского и сыновнего. "Отец и сын" - монологический фильм, и не исключено, что именно поэтому Сокуров не вступил здесь в союз с драматургом Юрием Арабовым, без которого раньше делал неигровые фильмы, но игровые - никогда (за исключением "Тихих страниц"). Обычно режиссура Сокурова оформляет отношения с драматургией Арабова через борьбу с его гротескным письмом, и в этой борьбе-преодолении со взаимными уступками рождается кинематографическая истина. Здесь же Сокуров не заинтересован в оппоненте. Диалоги неловки, подчас чуть не уродливы, и это правильно: они играют роль словесных излишеств, оттеняя подлинность чувства, не нуждающегося в вербальных подтверждениях. И очевидная актерская неумелость исполнителей главных ролей Андрея Щетинина (отец) и Алексея Неймышева (сын) для Сокурова явно важнее, чем профессиональные умения, которыми могли бы щегольнуть обученные актерскому мастерству. Ясно, что именно эту историю Сокуров ни за что не доверил бы актерам-профи: он не хочет сделанного, он хочет прожитого, человеческого, природного. Хочет и получает.