Педагогическая поэма
Сегодня в Москве состоится премьера фильма "Возвращение", после чего он выйдет в столичный прокат. В Петербурге картина уже идет, но "Возвращение" - именно тот случай, когда еще до официального выхода к публике фильм успел обрасти таким количеством информации, что интерес к нему обеспечен. Два золотых венецианских "Льва", успех в Торонто, продажа прав во многие страны мира, холодный прием на отечественном фестивале "Киношок", успех на Неделе русского кино в Риге, пресса, расколовшаяся надвое в оценке фильма. "Ведомости" публикуют две рецензии на картину Андрея Звягинцева, отражающие, как нам кажется, те две точки зрения, которые пока преобладают в киносообществе.
"Возвращение" Андрея Звягинцева, ставшее благодаря триумфу в Венеции символом возрождения русского кино, выходит наконец на русские экраны. Скептики, считающие фильм Звягинцева сугубо конъюнктурным фестивальным продуктом, предсказывают ему провал в прокате. Но, думается, "Возвращение" найдет своего зрителя. Этот международно сертифицированный образчик русской духовности адресован той же примерно аудитории, что и программа "Страна и мир".
"Возвращение" представляет собой столь любимый психоаналитиками и культурологами слоеный пирог. На поверхности это как бы драма о блудном отце, который неожиданно вернулся к своим давно брошенным сыновьям и везет их (к щенячьей радости одного и раздраженному недоумению другого) на некую сомнительную рыбалку. Под драмой имеется второй, мистический слой, позволяющий рассматривать происходящее как готический рассказ или, если угодно, японский "кайдан" - историю о призраке. Вернувшийся из ниоткуда отец - не вполне человек, скорее материализованная мечта двух подростков об отце: фантом, вобравший в себя все лучшее и худшее, что в отцах бывает. С одной стороны, он сильный, смелый и, возможно, летчик. С другой - олицетворяет злую волю, насилие и весь остальной фрейдистский перечень. Будучи плодом воображения, он вынужден порой вести себя себя, как Брюс Уиллис у Шьямалана, а в финале и вовсе стивенкинговским образом пропасть с фотографий, которые сыновья нащелкали старым ФЭДом. Получается, что братья если и ездили тем летом на озеро, то точно не с отцом, потому что никакого отца у них нет.
Наконец, есть третий, главный пласт, уводящий нас от мистики к мистицизму. Говоря о нем, отца следует, вероятно, писать с большой буквы "о", так как его мучительные отношения с сыновьями есть безусловная проекция взаимоотношений человека с богом. Когда братья впервые приходят взглянуть на вернувшегося (на цыпочках, через приоткрытую дверь) , тот спит босыми ступнями в камеру, представляя собой аккуратную реплику "Мертвого Христа" Андреа Монтеньи. Старший сын безропотно и радостно принимает его власть, младший же, в лучших традициях бунтарской философии, в него не верит, восстает против его правил и требует более веских объяснений происходящему, чем ничего не объясняющее "папа велел".
Беда в том, что эти три слоя не сплавлены воедино, а вполне механически приклеены один к другому - и чем дальше, тем сильнее друг другу мешают. К финалу история о призраке становится совсем уж поперек богоискательного мотива, а от семейной драмы и вовсе остаются лоскутки. Именно механическая, составная природа фильма отбивает желание всерьез думать о том, что именно хотел сказать режиссер: имел ли он в виду, что вера есть удел конформистов или же что бог непоследователен и истеричен, но все равно любит нас, все это не столь уже важно.
Другая фундаментальная проблема - окунаясь в ту же воду, по которой в свое время ходил Тарковский, и претендуя на некоторую преемственность, Звягинцев говорит на принципиально другом языке. Снимает про выяснение отношения с богом, а цитирует при том Хичкока, который всю жизнь выяснял отношения лишь с собственным животом, или Тоба Хупера, который и вовсе ничего не выяснял, а просто резал всех бензопилой. Цитирования в "Возвращении" вообще куда больше, чем может показаться: например, вся конфигурация отношений отца и двух братьев один в один повторяет расклад из отменного американского фильма "Порок", который Звягинцев вполне мог видеть и где с мистицизмом все вышло куда тоньше и жестче. Для человека 30 с лишним лет от роду знать и любить Хичкока или, скажем, Билла Пэкстона вполне естественно и хорошо, но несоответствие языка и того, что на этом языке произносится, в данном случае режет глаз. Точно так же, как режет ухо примодненный, электрический саундтрек - совершенно не вяжущийся с фильмом и обесценивающий хорошую монохромную картинку: без музыки был бы Тарковский-light, а так и вовсе получается реклама кроссовок.
Чубайс, назвавший в поздравительной речи команду "Возвращения" молодыми профессионалами, попал в точку, и Звягинцеву стоило бы, наверно, после этих слов загрустить. Если в мире нефти и электричества такое определение - безусловная похвала, то кино всегда двигали не яппи, а люди с куда более личным и болезненным отношением к материалу. Звягинцев же производит впечатление именно наемного профессионала, умело и ответственно выполняющего производственную задачу. Если судить по его предыдущей работе (серии очень искренних и ладных телевизионных этюдов на тему "фильм нуар") , он рад бы был стать русским Де Палмой, но волей обстоятельств вынужден снимать про духовность и ипостась. Конечно, импульсы, побуждающие художника браться за тот или иной труд, - не нашего ума дело, и всякий волен сам искать свой путь. Но как говорил о подобных случаях Винни Пух, "зачем тебе жужжать, если ты не пчела? "