Песни со второго этажа
"Все или ничего" британского режиссера Майкла Ли относится к категории очень талантливых, но не возбуждающих широкого зрительского интереса картин про "так жить нельзя". Не в морально-говорухинском, а обычном, общечеловеческом смысле.
"Но я ведь живу", - спел бы на это Виктор Цой.
Живут и они, обитатели лондонского Ист-Энда, при распределении любых благ из двух заявленных в названии вариантов неизменно получающие "ничего".
Майкл Ли не любит снимать по заранее написанному сценарию - актеры вольны самостоятельно изобретать своих персонажей, режиссер лишь координирует их движения. Прием себя оправдывает: каждый образ врезается в память вопреки воле.
Что до героев, то у них нет ни желания, ни возможностей импровизировать свою жизнь. Их существование так статично и бедно событиями, что могло бы быть картиной, висящей на стенке паба, триптихом в центре которого - семья из таксиста-неудачника, его апатичной жены-кассирши и двух их страдающих избыточным весом детей. Девочка принимает свой физический недостаток со смирением, мальчик отвечает на запросы реальности лежачей забастовкой. По бокам: с одной стороны - неунывающая мать-одиночка и ее дочь, беременная от агрессивного гопника, с другой - мама с папой, их пивной алкоголизм и прагматичная наследница - дворовый сексапил в издевательской майке "Гарвард".
У второстепенных и закадровых персонажей дела обстоят не лучше: однажды вечером таксист бесстрастно выкладывает на стол упаковку гамбургеров - чаевые от пьяного клиента, к которому не пришли приглашенные гости. Неожиданную пищевую добавку к ужину убирают в холодильник, клиенту рады бы посочувствовать, но не знают, какими словами это сделать.
Так и должно быть в этом мире, где гости не приходят на званые гамбургеры, где "прогуляться" значит "пойти в бар", где подлецом не считается мужчина, оплативший аборт, где дети заводятся на пятой минуте знакомства и где потаенная страсть внезапно получает выход при помощи перочинного ножа - им вырезают на груди первую букву женского имени.
Кульминацией этого апатичного абсурда становится разговор таксиста с пассажиркой-француженкой. "У вас двое детей? Это манифик! " - радуется она, не задумываясь о том, что нет ничего замечательного ни в этих детях, ни в факте их появления на свет, приготовивший для них или место на диване, или должность уборщицы в хосписе.
Лежачая забастовка подводит страдающего ожирением подростка прямиком к сердечному приступу, который становится единственным значительным событием фильма и неожиданным просветом среди задымленного лондонского неба. Семья, в минутном единении, застывает возле постели выздоравливающего ребенка. Очень хочется, чтобы на картине, висящей в пабе, был запечатлен именно этот момент. Но Майкл Ли не относится к числу художников, лакирующих действительность ради спокойствия человека, заплатившего за входной билет.