Образ покидает кино
Вручая в среду вечером Эмиру Кустурице приз за вклад в кинематограф, президент ММКФ Никита Михалков сказал, что в этом году гостями Москвы стали люди, благодаря которым искусство кино двигается вперед: открывал ММКФ Квентин Тарантино, теперь на сцене “Пушкинского” еще один современный классик. После московской премьеры своего фильма “Жизнь чудесна” балканский классик ответил на вопросы “Ведомостей”.
– Господин Кустурица, вы единственный на моей памяти гость Московского кинофестиваля, который, представляя фильм, обратился к аудитории не на интернациональном английском, а на своем родном языке. Говорить со зрителями именно на сербском – это для вас принципиально?
– Со временем становится все более и более принципиально. Я говорю на многих языках, но при этом представляю культуру, которая очень мала. И когда я обращаюсь к людям на сербском, то поневоле привлекаю их внимание к этой культуре. Хотя на сей раз я хотел записать и произнести свою речь на русском. Но не успел – о чем сожалею.
– То есть вы знаете русский?
– Знал: учил в школе. Теперь основательно подзабыл.
– Если бы вы родились не в Югославии, как вы думаете, стали бы вы кинорежиссером?
– Я стал кинорежиссером, будучи тем, кто я есть. Так к чему гадать? Но мне повезло, что я родился в Югославии и родился относительно давно. В тот момент, когда кино еще существовало как искусство, как эстетика, а не продукт потребления. И эта эстетика очень многим была обязана Восточной Европе: Чехии, Болгарии, России, Югославии – вне зависимости от режима, существовавшего в этих странах, они отстаивали эстетику духовного наполнения кинематографа.
Лет десять назад ситуация изменилась: кино все более становится частью всемирного товарооборота, объектом покупки-продажи. Возможно, в этом моя проблема: я не меняюсь вместе со временем, я все еще играю по правилам 30-летней давности. Но вот интересно, вы можете назвать кого-нибудь из современных режиссеров, которых не стыдно было бы поставить рядом с великими?
– Могу. Квентин Тарантино.
– Маловато. Еще.
– Альмодовар, Джармуш, вы...
– Понятно, четверо. Если очень постараетесь, может, вспомните еще пятого. А я застал целую эпоху... Я вырос на Жане Ренуаре, на Пудовкине, на тех, кто унаследовал их эстетику. Образ – вот самое дорогое, что есть в кино. Но сегодня кино трансформируется в видеоарт, компьютерные игры, растворяется в них, и образ уходит. Современный фильм может произвести впечатление, шокировать, но ничего вам не скажет – ни уму, ни сердцу.
– То есть вам не нравится ни один из фильмов, снятых в последнее время?
– Три последних года я вообще не смотрел кино – делал собственное. Ну, то есть видел что-то в Париже: фильмов пять-шесть, не более.
– А на последнем Каннском фестивале?
– Вообще ничего не видел! Ни Тарантино, на Майкла Мура: был очень плотный график – представление собственной картины, интервью...
– Вы назвали свой последний фильм Life is a miracle. Это сознательная перекличка со знаменитым Life is beautiful?
– Не совсем. Хотя я очень люблю Голливуд 30–50-х, мне кажется, что именно там создавалось идеалистическое видение мира. Моя любовь к тому Голливуду столь же сильна, как неприятие нынешнего.
– Но я имела в виду не американскую картину, а итальянскую, хотя и завоевавшую “Оскар”, – фильм Роберто Бениньи.
– А, вы об этом? Нет, мне это совсем не интересно. Я говорил о Фрэнке Капре.