Добровольный узник “Матросской Тишины”

ВЫБОРГ – Владимиру Машкову было двадцать с небольшим, когда ему, студенту Школы-студии МХАТ, досталась роль местечкового старика Абрама Шварца в спектакле “Матросская Тишина” по пьесе Александра Галича. Руководитель того звездного курса Олег Табаков сделал оммаж нерожденному спектаклю Олега Ефремова, заживо погребенному в “оттепель”. Драма жертвенной любви чудака-отца к предателю-сыну должна была вместе с “Вечно живыми” положить начало “Современнику”, но спектакль был закрыт после генеральной репетиции. Об этом Галич подробно написал в автобиографической повести, которая так и называлась – “Генеральная репетиция”. В студенческом спектакле “Матросская Тишина”, позже перекочевавшем в “Табакерку”, актер Машков имел у московских театралов успех. Почти пятнадцать лет спустя он вернулся к пьесе Галича и к своему герою: поставил фильм “Папа” и сыграл в нем главную роль.

Фильм участвовал в конкурсе ММКФ, затем был показан в панораме фестиваля в Карловых Варах, а сейчас соревнуется с другими российскими картинами в конкурсе выборгского фестиваля “Окно в Европу”. Перед показом “Папы” в Выборге Владимир Машков ответил на вопросы “Ведомостей”.

– Вы наверняка задавали себе простой вопрос: почему я возвращаюсь к “Матросской Тишине”, почему я опять хочу это сыграть?

– Не задавал. Я не любитель такие вещи формулировать, мне достаточно чувствовать. Знаете, актеров часто донимают вопросом: скажите, о какой роли вы мечтаете? У меня такой заветной мечты не было никогда. Ну не мечтал я о Гамлете или там о Хлестакове. К сожалению или к счастью. Все зависело от людей, которые мне встречались, от режиссеров, которые предлагали мне сыграть то или это. И я либо соглашался, либо нет.

– Раз о Гамлете не мечтали, то об Абраме Шварце и подавно. Вы вообще про пьесу Галича что-нибудь слышали до того, как Олег Табаков вам на курс ее принес?

– Ничего не слышал. Уже потом от Олега Павловича мы все узнали, что “Матросской Тишиной” собирались открывать “Современник”, представляете? Лучшая труппа Москвы, да что там – цвет мирового театра!

– Вы расспрашивали у Табакова, как Евгений Евстигнеев играл Абрама?

– Да, интересовался. Олег Павлович говорил, что гениально. Там все играли гениально.

– А Табаков – даже две роли сразу: музыканта Славки и сына полка Женьки, дурачка-антисемита. Кстати, власти, закрывая спектакль “Современника”, шипели Галичу: нечего тут изображать, что евреи войну выиграли. Вы к подобным реакциям на свой фильм готовы?

– Я ненавижу националистов. У меня друзья разных кровей, и мне безразлично, каких именно, я сам полукровка, моя мама – итальянка. Вообще нет ничего более отвратительного, чем копаться в пунктах анкеты, напирать на происхождение. А уж в “Папе” национальный колорит – именно что колорит, не более того. Она ведь практически божественная, эта история. И я давно это для себя решил – сам ее рассказать и сам сыграть Шварца. Я рано остался один, в двадцать четыре – в том возрасте, когда родители особенно необходимы. Хотя они всегда необходимы. Я жил в другом городе, но где-то там далеко у меня были самые родные люди, от которых я получал письма и обязательные три рубля в конверте. И надеялся, что и сам когда-нибудь смогу выслать им много-много денег. Первую стипендию целиком им отправил. А потом их не стало. Резко и вдруг. Умерли один за другим, всего полгода разницы. В этот момент все в моей жизни изменилось. Теперь я был сам за себя в ответе. Оглядываться не на кого, надеяться не на кого – беги вперед сам. Такая мгновенная взрослость наступила. Может, от этой ранней потери я и чувствую себя сегодня так уверенно. Отвечать за меня некому – я сам отвечаю за все свои слова и поступки. Как их воспринимают – это не мое дело. Здесь мое дело было – объясниться в любви людям, которые живы в моем сердце.

– Поэтому вы посвятили фильм всем нашим папам?

– Да. И мне не стыдно за пафос.

– Я слышал, вы даже сначала хотели вынести в заглавие еще и восклицательный знак.

– Хотел. Но потом меня эта палочка как-то смутила.

– В интонации фильма восклицание все равно осталось.

– Надеюсь. Один друг, врач Маис, он в Америке живет, сказал мне: знаешь, после любви к Богу на этой земле существует только любовь к отцу. Другой любви нет, всякая другая – не такая настоящая, у нее не такие мощные обороты.

– Ваш кинематографический Абрам отличается от театрального пятнадцатилетней давности?

– Да, и сильно. Кино – это ведь крупный план, пользоваться такими же красками, что в театре, нельзя. В кино ты работаешь с тем, что тебе дала природа. Папа с мамой.

– Ну, папа с мамой вас не таким родили, какой вы в “Папе”: взъерошенный, морщинистый, с кудлатой бородой. Правда, Галич в ремарке сравнивает Шварца с плешивой обезьянкой. Испугались лысым показаться?

– Почему, я там вполне плешивенький. Это опять же проблемы кино: с короткой стрижкой я тут же стал бы моложе выглядеть. Можно было бы, конечно, изобразить лысину, но все равно у зрителя возникало ощущение, что где-то там у меня волосы все равно растут. Мешало бы. И потом – уши. Когда уши открыты, возраст сложно скрыть.

– Уши у вас молодые, факт. Вы их форму даже для “Олигарха” не изменили – чего уж тогда для “Папы”…

– А под грязными волосами – другое дело. И грим у меня в фильме очень аккуратный, не театральный. Вообще мне повезло: к тому моменту, когда я начал снимать “Папу”, мы уже несколько лет как не играли “Матросскую Тишину”. Роль осталась у меня в ощущениях, и эти ощущения я воплощал совсем другими актерскими мышцами.

– Острую еврейскую характерность себе запрещали, били себя по рукам?

– Да не особо бил, потому что и сам очень не люблю все эти псевдоштучки из анекдотов. Ни в манерах, ни в разговорах у нас ничего этого нет. Наши герои – они же были советские люди, они скрывали свою национальность и тем самым спасались в жизни.

– Ну как скрывали? Тульчин – еврейское местечко, там скрывать не от кого.

– Все равно не выпячивали. Людям же только-только паспорта выдали… Каждый гордо говорил: я – советский человек, я здесь живу, это моя родина.

– Но их родиной все же был Тульчин. И я, признаться, не очень понимаю, чем и как он у вас в сердце отзывается. Где он и где ваш родной Новокузнецк?

– Ха-ха. Но мы же все исследователи неизвестных земель. Это же кино. Я абсолютно очарован кино. Не своим кино, а вообще.

– А своим что, совсем нет?

– Было бы глупо с моей стороны им брезговать, да? Но я отношусь к нему более цинично – как к занятию, к делу. Очарование очарованием, но ты должен снять эту сцену такого-то числа за столько-то часов, актеры обязаны оказаться на площадке в такое-то время – и хорошо бы, чтоб погода стояла именно такая, какую ты себе вообразил, когда эту сцену сочинял. А еще надо уложиться в те деньги, которые ты как продюсер взял.

– И при этом, оставаясь режиссером и продюсером, время от времени нырять в шкуру своего героя Шварца.

– Режиссировать самого себя – запредельная штука, чреватая раздвоением личности. Тут очень важно сохранить психическое самообладание и трезвый, адекватный взгляд на мир. Переложить свои режиссерские обязанности мне было не на кого, кивать на сценариста тоже не приходилось: текст Галича я же и перерабатывал. Сыграть должен я и сказать: “Стоп, снято!” – тоже я. Забавный такой забег, спринтерско-стайерский: много-много коротких дистанций, когда срываешься с низкого старта и побежал-побежал-побежал… Но при этом все время не сходишь с большой дистанции. С дистанции не сходишь, а с ума – легко. Всякое разное начинается. Разговоры с самим собой… Я часто по вечерам демонстрировал этот фокус. Все собирались, и я начинал спор на два голоса. “Почему не вовремя приходишь на площадку?” – “Не вовремя?! Я раньше всех пришел! Зачем вы меня так рано вызвали?” – “А когда прикажешь тебя вызывать? Иди и гримируйся”. – “Я не понимаю, что я должен играть в этом куске”. – “Ты сначала загримируйся, а потом поговорим. Работаешь хуже всех. Все артисты отличные, один ты из рук вон…”

– Вы на самом деле так к себе строги?

– На съемках кажется, что все играют лучше тебя. Особенно дети. Это вообще отдельная проверка на актерскую состоятельность. Ребенок, сам того не желая, продает тебя сразу. Ты его выбрал из сотни, из пятисот, и он такой, какой есть. Изначально хороший, а дальше от сцены к сцене будет осваиваться и становиться только лучше. А ты будешь становиться хуже.

– Я слышал, мальчика на роль маленького Давида вы действительно собирались искать среди сотен и даже тысяч. Но Владимир Спиваков вас выслушал и мгновенно указал на юного скрипача Андрея Розендента. И не промахнулся.

– Да-да, если бы не Владимир Теодорович… Фантастический музыкант, я его боготворю. Мы встретились, даже знакомы толком не были, я рассказал ему про будущий фильм. Рассказал очень подробно, пытаясь зажечь, и это у меня, наверное, получилось. Он как-то сразу откликнулся. Больше скажу, мы с ним близко-близко задружились.

– Теперь вы друзья?

– Ну, мне очень хотелось бы так думать. Я не подводил его и надеюсь, что не подведу никогда. Это человек, который много для меня сделал, очень мне помог.

– Он шел с вами от самого замысла?

– Абсолютно. Еще не было ни актеров, ни музыки, ничего. Только идея. Тут можно либо попасть друг в друга, либо нет. Мы проговорили часов пять, и он сказал: вот сходи в музыкальную школу на концерт, у меня там есть парень. Я сходил, увидел Андрея и тут же взял.

– Музыку для фильма вы отбирали вместе?

– Владимир Теодорович предлагал то, что было, по его представлениям, близко этой истории по времени и по ощущениям. Главная тема – вокализ Рахманинова, и оригинальная музыка Дмитрия Атовмяна, которая звучит в фильме, тоже написана на рахманиновскую тему. Она проходит через весь фильм, и драматургически это довольно тонко сделано. В самом начале музыка звучит как некое предощущение, потом ее же исполняет городская гармошка, дальше возникает дудук – инструмент, который я очень люблю, в нем есть ощущение голоса. И постепенно все переходит в скрипку и фортепьяно.

– Понятно, что Розендент играл на скрипке сам. А за Егора Бероева, который исполняет роль взрослого Давида, маэстро Спиваков за кадром старался?

– Да.

– Однако в кадре Бероев вполне уверенно водит смычком. Как вы этого от него добились?

– Секрет.

– Нет, серьезно. Он ведь, насколько я знаю, до “Папы” к скрипке не прикасался.

– Зато перед съемками довольно упорно занимался. Несколько месяцев ходил по рекомендации Владимира Теодоровича к педагогу, учился правильно держать скрипку и смычок. Научился.