Плюшкинский дом
Угодить публике, приходившей в Национальный театр Ниццы на фестивальные показы, было, кстати, совсем непросто: дело в том, что в ноябре это главным образом зрители, купившие абонемент на весь сезон. Такая публика, по большей части пожилая, отличается консерватизмом и ждет от фестиваля русского искусства отнюдь не новаций. Во всяком случае, спектакль “Мокрая свадьба” Русского инженерного театра АХЕ расколол зал на две части: одна азартно аплодировала, другая громко “букала”, выражая недовольство увиденным. Ироничный часовой ритуал, в котором христианские обряды смешались с языческими, а стихии (огонь и вода) играли на равных с актерами, оказался для знаменитого курорта в межсезонье зрелищем не то слишком авангардным, не то мало соответствующим представлениям публики о русской душе. В этом смысле более надежным номером программы выглядел спектакль театра “Балтийский дом”, поставленный Василием Сениным по пьесе Ивана Вырыпаева “Валентинов день” – продолжению “Валентина и Валентины” Михаила Рощина. Здесь понятный мелодраматический сюжет о двух женщинах, продолжающих выяснять отношения через 20 лет после смерти любимого мужчины, был вписан художником Эмилем Капелюшем в купе нескорого пассажирского поезда, застрявшего где-то на просторах вечно заснеженной России. Декорацию, придуманную для большой сцены, пришлось уместить на малой, снег шел не так, как надо, но технические накладки и даже неважная актерская игра, кажется, не мешали публике сопереживать персонажам: мелодрамы любят везде.
В отличие от жанрового “Валентинова дня” сюжет спектакля Андрея Могучего пересказу, конечно, не поддается – как, впрочем, и романы Саши Соколова, в которых и сюжетом, и главным героем неизменно остается язык: для каждой своей книги живущий в Вермонте писатель практически изобретает его заново. Если проза “Школы для дураков” была нежной и текучей, то язык романа “Между собакой и волком” шершав и заковырист, а собственно до фабулы, истории как таковой разрастается тут жалоба инвалида об украденных костылях.
“Школу для дураков” Могучий ставил, превратив место действия в чистое пространство ностальгии – выцветшей фотографии или семейной кинохроники из послевоенного советского детства, озвученной щемящим мотивчиком на заезженной пластинке. В новом спектакле режиссер на пару с художником Алексеем Богдановым работает этаким Плюшкиным: над сценой в этой постановке подвешен целый блошиный рынок – чего там только нет! Коньки и шахматные доски, какой-то слесарный инструмент, лохмотья, посуда – истертые временем, замусоленные и покалеченные вещи, свалка которых абсолютно точно соответствует титру “Артель инвалидов”.
Вся эта утварь не загромождает пространство сцены, а нависает над ним, придавливая людей, живущих внутри очень плотной предметной среды, но при этом не привязанных к быту. Текста практически нет – Андрей Могучий рисует картинки с диковинной выставки слов, развернутой в романе Саши Соколова, пользуясь единственно применимым к этому случаю языком метафор и ассоциаций. Люди и вещи существуют здесь на равных, но, пожалуй, одинаково птичьих правах, а канвой, по которой вышивается визуальный сюжет спектакля, служат полотна ван Эйка и Брейгеля-старшего – тот же самый фон, который вычитывается в романе: режиссер безошибочно рифмует классические картины голландцев и, например, соколовское “раскатиться острым по гладкому”.
Пока что спектакль “Между собакой и волком” считается эскизом, в нем есть лишние детали, которые впоследствии будут, скорее всего, убраны – к тому времени, когда постановка доберется до русской публики, а Андрей Могучий, может быть, начнет сочинять сценическую версию романа “Палисандрия” – финальную часть трилогии по прозе Саши Соколова.