Дела семейные
Общим местом стала констатация, что Малый драматический – театр-дом, формировавшийся десятилетиями, что актеры притирались друг к другу с института, что связи их друг с другом и со своим учителем-режиссером – почти семейные, потому спектакли, долго рождавшиеся, и живут долго. “Лира” тоже репетировали больше двух лет, и это сразу чувствуется. Очень сложный текст, через который и глазами-то не продерешься, размят и присвоен абсолютно.
В МДТ владеют утраченной нынче культурой играть первый план, сюжет – поскольку роль уже вошла в состав крови, нет нужды с порога демонстрировать средства актерской выразительности, которыми она нарисована, образ сам себя проявит постепенно. Вот выходят Кент и Глостер, вот второй знакомит первого со своим сыном, объясняет, что тот – побочный, девять лет был в отлучке, сейчас приехал, а есть еще законный сын: все эти обстоятельства надо сделать внятными. В Малом драматическом так и делают – в отличие от принятой в других труппах манеры играть Шекспира “как положено”: молотить слова на фальшивом моторном темпераменте.
Маленький зал театра разделяет проход, перпендикулярный сцене, на репетициях туда ставят столик для Льва Додина. Лир появляется из этого прохода, поворачивается к зрителям и заговорщически показывает язык: мол, сейчас начнется. Нам сразу дают понять, что мы именно в театре. И внешние приметы старости 46-летний Петр Семак поначалу показывает театрально, но потом бросает за ненадобностью – не в старости дело, а в природе взаимоотношений.
Сцена Малого драматического изображает... сцену Малого драматического (художник Давид Боровский). Начинается кастинг дочерей: они садятся в глубине на складные креслица вроде тех, на каких сидят режиссеры на съемочных площадках. А Лир и вовсе в “режиссерской” мизансцене: впереди, спиной к залу, в таком же кресле. Ритуал – искренности никто и не требует. Как в театре: “Устал я что-то, наверно, пора уходить из худруков”. – “Что вы, Иван Иванович! Мы без вас не можем, без вас все рухнет! Вы же гений!” Лир уж сколько лет капризничает и самодурствует, все привыкли. Но тут случилось по формуле Набокова: “Однажды ей дали доуложиться”.
Лев Додин велел Семаку отпустить волосы и бороду. Борода, как обнаружилось, седая – такая же, как у самого Додина, да и форма ее похожа. Лев Додин мог бы и не признаваться в интервью “Ведомостям” (№ 44 от 15.03.2006): “Я могу примерить на себя ситуацию Лира. Потому что – ну, дочки... ну, ученики”, – эти ассоциации возникают сами собой.
“Король Лир” многое скажет тому зрителю, для кого Малый драматический театр – большая и дорогая часть его биографии. Впервые на одной сцене сошлись все поколения этой огромной разветвленной театральной семьи: от прославленного выпуска Аркадия Кацмана и Льва Додина 1979 года – курса “Братьев и сестер” – до нынешних додинских студентов-четверокурсников. А в сознании являются призраки тех, кого уж нет и кто далече. Вспоминаешь, как Семак уходил во МХАТ, а потом вернулся в отчий дом и тогда Додин, будто на радостях, быстро и легко, без обычной мучительности, поставил чудесного, свежего и живого “Дядю Ваню” с Семаком – Астровым. И то, как на 60-летие Льва Додина в позапрошлом году приехала живущая сейчас в Лондоне Ирина Селезнева (однокурсница Семака, это выпуск 83-го – курс “Братьев Карамазовых”) и голосом Анны Герман спела свой номер из знаменитейшего студенческого спектакля “Ах, эти звезды!” – “Мы долгое эхо друг друга” и Лев Абрамович, кажется, прослезился. Еще один их однокурсник – любимец Додина Владимир Осипчук погиб в 90-м, а сейчас его место харизматичного красавца, вакантное все эти годы, кажется, есть шанс занять у студента Данилы Козловского (он играет Эдгара).
В первой части, пока чувствуется этот бэкграунд, – всё необыкновенно интересно: отречение, завязки интриг, предательство Эдмунда, ссоры дочерей с Лиром... Но по мере приближения к кульминационным сценам из спектакля начинает выходить воздух. (И даже то, что режиссер вслед за Эдгаром раздел догола Лира, Кента и Шута, кажется лишь искусственным средством собрать рассеивающееся зрительское внимание.) Думаю, что по объективным причинам.
Начинали репетировать перевод Пастернака, но сейчас играют прозаический подстрочник. Это оправданно: так Шекспир грубее и правдивее, чем в стихах. Еще Григорий Козинцев, рассуждая о “Лире”, вспоминал слова Мандельштама: “Лучше Петрушка, чем Кармен и Аида, чем свиное рыло декламации”. В начале Лир бросает Кенту: “Иди в жопу!” – это очень органично, таков же и матерок Шута. Но когда дело доходит до хрестоматийной сцены бури, становится очевидно: все эти вопли “Дуй ветер! Дуй, пока не лопнут щеки! Лей, дождь, как из ведра” и т. д. даже и прозой сейчас невозможно сыграть естественно. Драма современному человеку близка, трагедия – нет.
Четвертый и пятый акты подверглись сокращениям столь радикальным, что расползаются сюжетные связи. А лучше бы это всё – ослепление Глостера, поединок его сыновей, смерть Корделии и проч. – и вовсе купировать. Когда актеры начинают кричать, садятся на связки – это значит, режиссер не знает, что им тут делать.
Однако в МДТ не мазанки лепят и не шатры разбивают – тут строят долговременные сооружения. Возможно, устоится фундамент, выровняются стены, просохнет штукатурка – и семья как следует обустроит и обживет и этот дом. Подождем.