ЛИЧНОСТЬ В ИСТОРИИ: Без полутонов
Не всякому историческому деятелю выпадает обозначить эпоху своим именем. Эпоха Ельцина уже вошла в историю – при его жизни. Теперь, как водится, она предстанет перед нами в иных красках – без размывающих масштаб полутонов, резче, отчетливей и много крупней.
Мы были очевидцами – видели действия мощной личности в громадной стране, которая досталась ему в руинах, с пустыми закромами, пустым кошельком и растерянными обитателями. Как сумел взять в руки руль – и не выпустить? Найти единственно нужных людей? Пойти на единственно нужные – крайне болезненные – действия? И вырулил – не допустил ни голода, ни гражданской войны.
Понять, что именно это стояло на пороге, через который входил он в 1991 г. в Кремль, – не каждому, увы, дано. Отсюда и слепота современников. Видели – и не желали видеть.
Как сумел он вырулить? Воля. Гнул свое, коли был уверен. Огромная интуиция. Духовный переворот огромного масштаба, пережитый им в годы перестройки с такой полнотой, как мало кем еще, поставил Ельцина вровень с его исторической задачей. Он не только создал новую систему со всеми ее возможностями и неизбежными изъянами – он запустил ее, она начала работать, постепенно наращивая обороты, так что и лето 1998 г. ее не сломало. Заложил фундамент, на котором можно было строить, который должен был выдержать и просчеты, и эксперименты – все, кроме заднего хода…
Притягивал к себе исключительно крупные личности, для многих неудобные, а там и ненавистные, – имена их известны; они и остались верны ему. Вся мелочь отскакивала от этой мощно работавшей центрифуги, рассыпаясь в прах.
“Совесть, благородство и достоинство…” – строка поэта близкого ему поколения подходит к облику первого президента России.
Тяжелейшим образом переживал единственную свою крупную ошибку – Чечню; слишком (да, именно это хочу сказать) был совестлив, слишком проницаем для такой должности. Всегда думала, что это его подломило.
Благородство – пальцем не тронул ни одного из журналистов, поносивших его в газетах и на телеэкране денно и нощно (пусть попытаются сегодня замахнуться на первое лицо).
Достоинство – как достойно нес свою отставку!
Сказано было о нем когда-то: “Очень русский. Слишком русский”. Он был в России свой – а в то же время уж очень выдававшийся за общий ряд. Таких и выталкивала когда-то община.
Хочется верить, что над Борисом Николаевичем будет звучать не советский гимн, ему претивший, а музыка Глинки – близкий ему символ созданной им свободной России.
Он был счастлив семьей – не всякому дано. Все мое сочувствие – его близким, с которыми разделяю потерю как личную.
Он был сыном России, ее подобием – всего того, что есть в ней крупного, неподдельного, ни с чем на свете не сопоставимого. Она будет его оплакивать в эти дни. Мы это умеем.