Статья опубликована в № 3907 от 01.09.2015 под заголовком: Китай: Дело не только в пузырях

Китайское торможение: дело не только в пузырях

Китаист Александр Габуев о том, каких проблем в экономике КНР стоит и каких не стоит бояться

Еще недавно Китай, куда отправляется Владимир Путин, казался многим представителям российской элиты источником надежд на чудесное избавление от последствий ссоры с Западом. Рост Поднебесной должен был обеспечить дополнительный спрос на сибирское сырье, финансовые институты КНР – заменить западные рынки капитала, китайские ноу-хау – помочь безболезненно пережить разрыв технологических связей. Теперь же, несмотря на очередные десятки готовящихся к подписанию соглашений, Китай едва ли не основной источник тревоги для крупных чиновников, госкапиталистов и олигархов.

Начавшийся в июне коллапс фондовых бирж КНР уже похоронил под обломками капитализацию в $4,5 трлн (почти три российских ВВП). Решение Народного банка Китая 11 августа девальвировать юань на 1,9% вызвало волну сравнений с азиатским кризисом 1998 г., столь памятным в России. На людей, принимающих решения, начали сыпаться доселе неведомые многим цифры и факты – превышающий 280% ВВП долг Китая, города-призраки и миллионы пустующих квартир, рисованная статистика, загадочный теневой банкинг. Ажиотаж, с которым обсуждаются теперь эти цифры и факты, напоминает задор, с каким еще год назад обсуждался размер активов китайских банков ($3,32 трлн у крупнейшего в Китае ICBC), только с противоположным эмоциональным зарядом. Было от чего прийти в уныние.

Насколько велики проблемы Китая на самом деле? И чего именно следует опасаться, глядя на события в КНР из России?

Проблемы китайской экономики не новость. Среди них есть те, которых бояться не надо, какими бы страшными они ни казались на первый взгляд. И есть проблемы, которые поначалу не видны даже при внимательном изучении экономических показателей, – они самые опасные.

Вряд ли стоит бояться недавнего краха китайских бирж. Фондовый рынок в КНР – настолько зарегулированное и населенное спекулянтами пространство, что движение индексов почти не отражает состояния реальной экономики. В 2002–2005 гг. индексы Шанхая и Шэньчжэня упали на 55% за четыре года, а экономика выросла почти на ту же величину. Волатильность рынка хорошо известна, а потому банки редко берут акции в залог по кредитам – таких залогов всего 1%. Соответственно, знакомой россиянам картины, когда падение биржи провоцирует margin calls и обесценение залогов с цепной реакцией по всей экономике, в Китае ждать не стоит.

Падение биржи вряд ли вызовет и массовые социальные волнения. Цифра в 90 млн клиентских счетов мало что говорит о реальном количестве инвесторов, учитывая наличие двух бирж и различных схем, когда трейдеры открывают счета на паспортные данные крестьян, купленные в глубинке. Точных цифр нет, но оценки говорят примерно о 40–50 млн активных розничных инвесторов. Вполне возможно, конечно, что за некоторыми счетами стоят структуры теневого банкинга, управляющие средствами многих людей. Но данных нет, а главное – все три месяца биржевого кризиса нет никаких видимых признаков связанных с ним уличных волнений.

Опасения по поводу экспорта более серьезные. Его падение в июле на 8,8%, похоже, стало последней каплей, которая заставила Народный банк Китая перевести юань в режим чуть более свободного плавания. Роль экспорта в экономике снижается (22,6% ВВП в 2014 г. против 30,6% в 2004 г.), но его значение для занятости по-прежнему велико – особенно для восточных провинций, где экспортные предприятия образуют сплошные агломерации. Например, в 106-миллионном Гуандуне, главном моторе китайской «фабрики мира», количество рабочих мест в ориентированных на экспорт отраслях за прошедший год сократилось на 5 млн до 13,3 млн. Правда, коллапсом экспортного сектора Китай пугали и в 2000 г., когда он вступал в ВТО, и особенно в 2008–2009 гг. (обвал на 20%). Опыт показывает, что в горизонте 1–2 лет китайские власти умеют контролировать ситуацию.

Долги – самая болезненная, хотя и не новая проблема. По оценкам McKinsey, в 2014 г. уровень долга в КНР составлял $28 трлн – 282% ВВП. Значительная часть этих кредитов относится на долю теневого банкинга – неподконтрольного регуляторам механизма выдачи кредитов тем, кто не может получить деньги в банковской системе, заточенной на поддержку госкомпаний (деньги в эти инструменты несут граждане, недовольные едва перекрывающими инфляцию ставками по депозитам). Второй источник – «локальные финансовые платформы», с помощью которых местные власти занимают деньги на финансирование высокодоходных и высокорискованных операций – в основном с объектами недвижимости. Объем средств в теневой части финансовой системы оценивается в триллионы долларов. Беспокойство вызывают и выданные госбанками кредиты – хотя доля просроченных ссуд не превышает 2%, самые рискованные кредиты, очевидно, находятся за балансом.

Для комфортного обслуживания такого уровня долга, по мнению аналитиков Fitch, нужны темпы роста в 15% против официальных 7%. Но даже в официальные цифры верят не все. По данным WikiLeaks, нынешний премьер Ли Кэцян признавался послу США в 2007 г. (тогда Ли руководил провинцией Ляонин), что цифры ненадежны, а сам он смотрит на три индикатора: объем железнодорожных перевозок, потребление электричества и объем выданных банками кредитов. The Economist в 2010 г. стал рассчитывать «индекс Ли Кэцяна». Сейчас эти индикаторы тормозят или падают: в июне на 11% падал объем перевозок, а потребление электроэнергии выросло всего на 2,6% – самое низкое значение с 1999 г.

Впрочем, если покопаться, в экономической истории КНР последних 20 лет можно наковырять и более пугающие цифры, иногда складывающиеся в тревожные комбинации. Но та же история учит, что цифры стоит воспринимать критично и не делать поспешных выводов. Например, «индекс Ли Кэцяна», наверное, объясняет состояние тяжелой промышленности (особенно учитывая, что он придуман в виде шутки в индустриальной провинции Ляонин), но вряд ли его стоит распространять сейчас на всю экономику КНР.

Проблема плохих долгов сопровождает китайскую экономику не одно десятилетие. В конце 1990-х триггером скорого коллапса Китая считались балансы госбанков, которые напоминают нынешний национальный баланс. Тем не менее к середине 2000-х усилия премьера Чжу Жунцзи (на расчистку балансов власти потратили до 25% ВВП) привели их в спортивную форму. Долг в 280% ВВП при падающих темпах роста – это много. Но, как отмечает Майкл Пэттис из Фонда Карнеги, главное преимущество Китая в том, что почти все долги – внутренние. При жестких и целенаправленных действиях Пекин может провести реструктуризацию и снизить остроту долгового бремени, пока экономика будет перенастраиваться на модель роста, основанную на внутреннем потреблении. Кстати, индикаторы конечного потребления домохозяйств (36% в структуре ВВП при общей доле потребления в 49,6%) растут сейчас опережающими ВВП темпами, достаточно посмотреть статистику внутренних авиаперевозок, розничной торговли или данные Apple по росту продаж в Китае. То же самое можно сказать о самом важном для России показателе – импорте нефти, который вырос в кризисном июле на 29% по сравнению с 2014 г.

Успешное прохождение нынешних сложностей зависит от компетентности властей. Большое преимущество КНР в том, что система знает свои слабые места. Осенью 2013 г. на пленуме ЦК КПК была принята комплексная программа реформ, которая отвечает на большинство проблемных вопросов. В общих чертах суть детального рецепта, выписанного партией экономике, сводится к повышению роли рынка. Государство должно отдавать рынку вопросы ценообразования и контроля за активами в большинстве отраслей, превращаясь из собственника в эффективного регулятора. Проблема в том, что этот прекрасный и детальный план пока в основном остается на бумаге. Си Цзиньпин решил, что для проведения реформ ему нужно зачистить партию и повысить централизацию. Однако эти шаги, похоже, имеют свои оборотные стороны, проявившиеся в последних экономических событиях.

Самый важный вопрос биржевого коллапса в Китае даже не то, почему лопнул пузырь. Рост индексов на 150% за год при росте ВВП в 7,4% кричал о будущем крахе. Но власти не только ничего не сделали, чтобы сдуть пузырь на бирже, – государственные СМИ дополнительно подстегивали инвесторов. Когда же пузырь лопнул, власти вышли на рынок в надежде поддержать котировки все еще переоцененных акций. Спалив на этом около $200 млрд, Пекин свернул было программу помощи, но потом вышел на все еще перегретый рынок – теперь чтобы не испортить парад Победы.

Почему власти действовали столь странно? По отзывам инсайдеров, руководство хотело достичь двух целей: повысить привлекательность акционерного капитала, чтобы снизить зависимость госкомпаний от долгового рынка, а также дать заработать населению и укрепить популярность руководства. В нормальной ситуации, конечно, в финансовом блоке нашлись бы люди, способные объяснить всю умозрительность и опасность этого плана. Но таких людей в Пекине не оказалось. Гиперцентрализация привела к тому, что принятие стратегических решений замкнул на себя Лю Хэ – ближайший экономический советник и давний товарищ Си. И хотя Лю считается блестящим экономистом и был автором пакета реформ 2013 г., он выходец из структур бывшего госплана и не имел опыта работы с рыночной стихией. Выходцем из госплана является и курирующий финансы вице-премьер Ма Кай. Отвечающие за экономику премьер Ли Кэцян и первый вице-премьер Чжан Гаоли – выходцы из региональной бюрократии и тоже знакомы с фондовым рынком в теории. Чиновники ниже рангом или не входящие в ближний круг лидера избрали самую оптимальную бюрократическую стратегию – безынициативность. В итоге концентрация огромных полномочий у нескольких чиновников и необходимость заниматься всем и сразу привели к тому, что китайские мандарины просто упустили перегретый рынок, а затем принялись неуклюже спасать безнадежную ситуацию.

Дезорганизация системы принятия решений в Китае может только нарастать. В 2017 г. партия соберется на XIX съезд, в ходе которого потенциальные преемники Си Цзиньпина и Ли Кэцяна должны войти в состав постоянных членов политбюро (в качестве вице-председателя и первого вице-премьера) и начать пятилетний цикл подготовки, чтобы сменить нынешний тандем в 2022 г. на ХХ съезде. По сложившейся практике эти места должны бы занять нынешние самые молодые члены 25-местного политбюро – Ху Чуньхуа и Сунь Чжэнцай. Но оба они не являются людьми Си, так что будущее преемников туманно, что повышает общую нервозность. Потеря управляемости в сочетании с экономическими трудностями – вот новые и важные сигналы, которые мы получили из Китая этим летом.

Какие самые главные выводы для России? Во-первых, надо укреплять экспертизу по Китаю – без нее мы так и обречены на эмоциональные качели в отношении крупных мировых игроков (это относится не только к китаистике). Во-вторых, «поворот на восток» не должен быть поворотом исключительно к КНР – и это касается прежде всего инфраструктуры поставок сырья. Наконец, поворачиваясь на восток, Россия будет поворачиваться ко все той же глобальной экономике. Тот факт, что даже китайские компании вынуждены в своей работе с Россией учитывать санкции, говорит сам за себя. Никакого успешного поворота к Азии при нынешнем уровне конфронтации с Западом не произойдет – опыт Ирана показателен и поучителен.

Автор – руководитель программы «Россия в Азиатско-Тихоокеанском регионе» Московского центра Карнеги

АВТор_
05:23 01.09.2015
"В 2017 г. партия соберется на XIX съезд, в ходе которого потенциальные преемники Си Цзиньпина и Ли Кэцяна должны войти в состав постоянных членов политбюро (в качестве вице-председателя и первого вице-премьера) и начать пятилетний цикл подготовки, чтобы сменить нынешний тандем в 2022 г." * Весьма показательно, что даже консервативный Китай осознал необходимость систематической ротации властной верхушки, решительно отказавшись от идеи пожизненного правления Первого лица, скопированной когда-то у СССР, а также активно идет по пути трансформации роли государства в экономике от собственника к регулятору. В то же самое время РФ активно движется в прямо противоположном направлении. Складывается впечатление, что "китайская модель развития", еще недавно казавшаяся многим представителям российской элиты столь привлекательной, утрачивает для них свою былую перспективность. Похоже, что новым "эталоном" для суверенной путинократуры все в большей степени становится КНДР.
180
Комментировать