Статья опубликована в № 4490 от 19.01.2018 под заголовком: Упущенный шанс Болотной улицы

Как одни латыши могли спасти Учредительное собрание от разгона другими латышами

Военный историк Константин Гайворонский о роли решительности в истории отечественной демократии

Разгон Учредительного собрания 19 января (по новому стилю) 1918 г. по своим последствиям для страны выглядит датой более значимой, чем 7 ноября 1917 г. Ведь в ноябре одно Временное правительство – «Временное рабочее и крестьянское правительство, которое будет именоваться Советом народных комиссаров», как это зафиксировал II съезд Советов, – просто сменило другое. В январе же произошел качественный перелом: хрупкий консенсус социалистов был похоронен, а власть большевиков превратилась в полноценную диктатуру. Ее лозунгом стали слова матроса Анатолия Железнякова, произнесенные через несколько дней на III съезде Советов: «Мы готовы расстрелять не единицы, а сотни и тысячи, ежели понадобится миллион, то и миллион». Встретили их овацией.

Обречена ли была Россия, впервые взлетев к невиданной свободе, тут же сорваться, по выражению Александра Солженицына, «в худшую из тираний»? Ответ на этот вопрос тем сложнее, что сила, способная не допустить такого исхода, в принципе, была.

Ленин и латыши

Вопреки ожиданиям большевики получили на прошедших в конце ноября выборах меньше четверти голосов. Им оставалось уступить власть победителям – Партии социалистов-революционеров (ПСР) – либо ликвидировать само Учредительное собрание. Сделать это было тем проще, что положение большевиков в Петрограде на первый взгляд казалось надежным: здесь они уверенно лидировали с 45% избирателей в целом и 71% по петроградскому гарнизону.

Но Ленин не обольщался этими цифрами, прекрасно понимая огромную дистанцию между «голосовать» и «активно защищать» большевистское правительство. Солдаты в массе своей представляли вчерашних крестьян в шинелях, а крестьянство в целом голосовало как раз за эсеров. Когда 26 декабря в «Правде» были опубликованы ленинские «Тезисы к Учредительному собранию», стало понятно, что он окончательно решился на разгон, преодолев сопротивление и однопартийцев, и левых эсеров. Но максимум, чего смогли добиться посланные в полки гарнизона большевистские агитаторы, – обещания нейтралитета, но никак не содействия.

«Мужик может колебнуться в случае чего. Тут нужна пролетарская решимость», – передавал впоследствии Троцкий слова Ленина. В смысле этой решимости вполне положиться Ильич мог лишь на две боевые единицы: сводный матросский отряд в 200 штыков под командованием Железнякова и прибывший в Петроград в начале декабря полнокровный 6-й Тукумский латышский стрелковый полк.

Латышские стрелковые полки на выборах поставили рекорд: за большевиков проголосовало 96,5% личного состава. Почему? Во-первых, земельный голод в Латвии был самым острым в империи из-за сохранившихся крупных поместий немецких баронов – Ленин отдавал их латышам. Второе: Ленин обещал не просто немедленный мир, но мир «без аннексий», а значит, возвращение оккупированной немцами половины Латвии. А в случае непринятия этого условия кайзеровским правительством грозил обратиться напрямую к немецкому народу и заключить с ним «революционный мир». Звучало убедительно.

Наконец, Совнарком сделал то, на что с весны 1917 г. не решалось Временное правительство: не только провозгласил право наций на самоопределение, но и прирезал 27 декабря 1917 г. Латвии три латгальских уезда Витебской губернии. А включение Латгалии в «неделимую Латвию» было одним из идефиксов латышского национального движения.

Словом, большевики оказались единственной партией, кто сразу и без колебаний удовлетворил все мыслимые требования латышских стрелков. И когда накануне открытия Учредительного собрания Ленин встретился с представителями полкового комитета 6-го Тукумского, те твердо заверили его, что выполнят приказ о разгоне. Ведь еще неизвестно, утвердило бы собрание все щедрые авансы Совнаркома.

Есть такая сила

По мере приближения официальной даты открытия учредиловки, перенесенной на 18 января 1918 г., нарастало и число сигналов о ее возможном разгоне. И 6 декабря 1917 г. представители профсоюзов, меньшевиков и эсеров организовали Союз защиты Учредительного собрания. Одним из самых деятельных его членов стал избранный депутатом от Ставрополья эсер Федот Онипко.

Участник Кронштадтского восстания 1906 г., Первой мировой в рядах французского Иностранного легиона, комиссар Временного правительства на Балтийском флоте, Онипко не питал иллюзий в отношении намерений большевиков. Поэтому для начала, внедрив своих агентов в Смольный, разработал план «изъятия из употребления» Ленина и Троцкого. А когда ЦК ПСР запретил ему и думать об этом, сосредоточился на поиске вооруженной силы, способной противостоять латышским стрелкам и матросам Железнякова. И такую силу Союз защиты нашел.

На фоне нейтралитета большинства гарнизонов Семеновский и Преображенский полки (точнее, их запасные батальоны численностью до 10 000 человек) выделялись резко антибольшевистским настроением. Полковые и ротные комитеты этих полков в большинстве своем состояли из беспартийных, кроме того, в этих частях было много георгиевских кавалеров, поправлявшихся после ранений на фронте и крайне недовольных «большевистской разрухой».

То, что семеновцы, например, были настроены весьма решительно, показывает, в частности, их поведение при защите типографии, где эсеры печатали газету «Солдатская шинель»: они охраняли ее с пулеметами и не давали опечатать красноармейцам до самого разгона учредиловки.

Они согласились выделить 5000 солдат для вооруженной демонстрации в день открытия учредиловки, чтобы отбить у Ленина саму мысль о разгоне. Слабым местом этой внушительной массы оставалось командование.

В полках к тому времени и так осталось немного офицеров, а оставшимся Учредительное собрание было безразлично. Еще 11 декабря Совнарком объявил кадетов врагами народа, аннулировав мандаты ее депутатов. Без кадетов – единственной буржуазной партии – учредиловка превращалась в банку с пауками исключительно социалистических оттенков, влезать в борьбу которых у офицерского состава не было ни малейшего желания.

Военная комиссия ЦК ПСР осознавала проблему, подтягивая с фронтов сочувствовавших эсерам военных. А тут помощь пришла откуда не ждали: свои услуги предложили 120 латышских офицеров во главе с полковником Фридрихом Бредисом, самым знаменитым командиром латышских стрелков в Первой мировой (его именем сейчас названа улица в Риге – по иронии судьбы раньше она называлась улицей Свердлова, председателя ВЦИК). Наряду с теми немногими белыми, что в феврале 1918-го уйдут с Корниловым в Ледяной поход, это были на тот момент самые мотивированные на борьбу с большевиками люди в России.

Дело в том, что в отличие от большинства русских офицеров, которые полагали, что могут выжидательно наблюдать за сварой одних социалистов с другими, над латышскими буквально «горела крыша». В декабре большевики начали переговоры с немцами в Брест-Литовске. Бредис и его товарищи ни на минуту не верили в сказку о мире «без аннексий и контрибуций». Они предвидели, что Германия как минимум оставит за собой оккупированную Курземе, а то и займет всю Латвию. Планы по размещению там 2 млн немецких колонистов не были секретом, а для латышей это означало национальную катастрофу.

«Латышские стрелки полтора года вели на фронте отчаянную борьбу ради своей мечты – свободная Латвия в свободной России. Уступка большевиками латвийской территории немцам означала уничтожение латвийской нации. Поэтому офицеры, оставившие свои полки после большевистского переворота, готовы были на всякую жертву, чтобы вырвать победу у немцев, а своей ближайшей задачей считали борьбу с большевизмом как их пособником», – объяснял потом в своих мемуарах еще один известный латышский стрелок, полковник Карл Гоппер.

Когда по условиям Брестского мира Латвия и впрямь осталась под немецкой оккупацией, в доселе верной большевикам Латышской стрелковой дивизии начался развал, весной 1918-го ее фактически пришлось создавать заново. Но пока рядовые стрелки безоговорочно верили Ленину, а вот своим офицерам – нет, и осенью 1917-го большинство из них было изгнано из полков, в том числе и Бредис. Полные решимости бороться с «немецкими агентами» в лице Совнаркома, они собрались в Петрограде, где дислоцировался Латышский временный национальный комитет, надпартийный орган латышских небольшевистских партий и общественных организаций.

Настроения Болотной улицы

Латышские офицеры готовы были возглавить батальоны, роты и взводы семеновцев и преображенцев. Сочетание опытного и мотивированного командного состава с солдатской массой превращало запланированную на первый день работы Учредительного собрания демонстрацию к Таврическому дворцу в сильный аргумент против любого покушения на прерогативы депутатов.

Дело было за малым – одобрением руководства ПСР, но именно его-то не последовало. 15 января фракция эсеров постановила призвать население Петрограда к мирной манифестации. Никакого оружия, ни в коем случае! Приехавший депутатом от Юго-Западного фронта Борис Соколов вспоминал, как поразился настроениям, царившим в общежитии фракции эсеров на Болотной улице: «Если народ за нас, он должен нас защитить, ибо он нас сюда послал». Защищать себя сами они отказывались. Это решение ставило точку в спорах о методах воздействия на большевиков.

Большинство эсеровских депутатов по-прежнему считали большевиков пусть временно заблуждающимися, но все же своими товарищами по борьбе. Ведь белые генералы, поднявшие голову на Дону, вряд ли стали бы разбираться в теоретических спорах ПСР с РСДРП(б) – в случае победы вешали бы всех подряд. Так стоило ли помогать им, начиная вооруженную борьбу с Лениным?

Эсерам казалось, что комбинация беспроигрышная: либо Ленин не решится стрелять в безоружную демонстрацию и поделится властью, либо решится, но тогда повторится Кровавое воскресенье. Авторитет большевиков в массах рухнет, и возмущенный народ сам сметет их с политической сцены, заставив уступить первенство в правительстве незапятнанной ПСР.

Но когда Соколов, как он писал в воспоминаниях, озвучил идею мирной демонстрации в Семеновском полку, солдаты выказали куда большее понимание политического момента: «Что вы, смеетесь, что ли, над нами, товарищи? Большевики... разве малые дети? Ведь будут небось непременно стрелять в безоружных людей. Что же мы, разинув рты, должны будем им подставлять наши головы или же прикажете нам улепетывать тогда, как зайцам?»

В итоге 18 января 1918 г. солдаты наотрез отказались выходить на улицы без оружия и остались в казармах. И хотя демонстрация была и без того весьма внушительна (до 50 000 человек), особой уверенности манифестанты без вооруженной поддержки не испытывали. Большевики разогнали их несколькими выстрелами, число погибших составило по газетным спискам 12 человек – в 10 раз меньше, чем 9 января 1905 г. Кто именно стрелял, неизвестно – формально расследование было проведено, но результаты его никогда не были опубликованы.

Тем не менее комендант района Смольный-Таврический Владимир Бонч-Бруевич вспоминал позднее, что никогда не видел Ленина в таком нервном возбуждении, с лицом такой «совершенно белой бледности». Ильич понимал, что власть висела на волоске, и не давал открыть заседание Учредительного собрания до 4 часов дня, пока не стало окончательно ясно, что ситуация на улицах под контролем и что с «говорильней» можно не церемониться.

Разгон Учредительного собрания, куда утром после ночного заседания уже никого не впускали, прошел без сучка без задоринки. Напрасно эсеры пытались гальванизировать протест, похоронив убитых демонстрантов рядом с жертвами Кровавого воскресенья. Страна не откликнулась на аналогию. На это безразличие и делал ставку Ленин – она сыграла, в отличие от сложной «драматургии» эсеров. Характерно, что тут же прекратилась забастовка госслужащих (для борьбы с которой первоначально и была создана ВЧК), начатая в ноябре в знак протеста против захвата большевиками власти. Все поняли: времена изменились.

Не та учредиловка?

Конечно, учредиловка образца января 1918 г. не была панацеей от всех бед. И недаром белое движение, поднимая на щит лозунг Учредительного собрания, имело в виду не то, что было разогнано, а новое, куда, по словам адмирала Колчака, будут допущены только «государственно здоровые элементы». Кстати, охвостье учредиловки в Уфе он разогнал сразу после того, как стал верховным правителем в ноябре 1918-го.

Но все познается в сравнении, а сравнивать приходится с той жесткой однопартийной диктатурой большевиков, рубежным этапом строительства которой и стали события января 1918-го. Тут и «социалистический парламентаризм» Учредительного собрания покажется далеко не худшим вариантом.

Из этой истории можно сделать два вывода. Первый: популярная точка зрения, согласно которой именно латыши помогли Ленину удержаться у власти, верна – роль латышских стрелков (равно как и других меньшинств империи и интернационалистов всех мастей) действительно велика. Но велика она только на фоне абсолютной пассивности антибольшевистских сил, их неспособности договориться с предлагавшими помощь «националами». Прояви эсеры чуть больше решительности, возможно, 120 латышских офицеров во главе с Бредисом считались бы спасителями русской демократии. Другой классический пример – отказ Колчака от признания Финляндии, что изначально блокировало попытки Маннергейма организовать поход финской армии на Петроград.

Второй вывод: народ не способен раз за разом свергать ненавистный режим, поднося власть на блюдечке «самым достойным». Стихийный и единодушный порыв может сработать единожды – как в феврале 1917-го, но по мере углубления революции это единство распадается. И тогда самая слабая власть оказывается сильнее народной стихии, если ее не возглавит и не организует решительная оппозиция.