Как праздник превратился в памятник

Разрывы в отношениях между поколениями и цепочки обнулений — это то, что создавало единую советскую современность
<Сегодня> стремление следовать традициям есть новая революция. Ведь никто <...> не знает и не может знать, каким традициям общество должно следовать

В старые времена в России в эти ноябрьские дни отмечали Великий Октябрь. Праздник был посвящен Великой Октябрьской социалистической революции – сочетанию слов, которое всегда будут помнить те, кто застал советскую школу. Вопрос о том, почему Октябрь празднуется в ноябре, почему-то вообще не возникал. Праздновать день революции перестали, вероятно, чтобы не напоминать самим себе, что в основании того, что сейчас называется Российской Федерацией, лежит проект радикальных коммунистов, мечтавших о таком переустройстве общества, которое приведет к отмиранию государства.

Если бы тот эксперимент продлился, как многие в то время думали, несколько месяцев, ну, или год, то в российской истории была бы пугающая, но увлекательная глава. Узкие специалисты спорили бы о «русском коммунизме» на небольших университетских конференциях. Но революция оказалась не эпизодом, а отправной точкой для жизни как минимум трех российских поколений.

Нельзя сделать вид, что революции 1917 г. не было, потому что она и связанные с ней события – коллективизация, ускоренная урбанизация, эмиграция – повлияли на жизненные траектории абсолютно всех ныне живущих в России семей.

Советский период истории неоднороден: менялись лидеры, менялось прочтение священных текстов марксизма-ленинизма, общество развивалось во многом вопреки идеологическим установкам, и советские поколения не были похожи одно на другое. Но было и что-то, что создавало единую «советскую современность». Идеологические лозунги явно не тянут на роль связующего. Этим общим были, вероятно, разрывы в отношениях между поколениями и цепочки обнулений.

Сразу после революции в России появились «бывшие люди», представители предшествующей элиты. Лишней оказалась и значительная часть сельского населения. Вскоре большая часть представителей только что сформировавшейся новой элиты тоже оказались «бывшими». Да и многие из тех, у кого не было идеологических показаний быть «врагами», все равно оказались «врагами». А когда советская власть кончилась, передача наследия – как и передача материального наследства – была снова сильно затруднена. Так прошло 100 лет.

В такой обстановке стремление следовать традициям – идея, кажется, близкая нынешним российским властям – есть новая революция. Ведь никто из ныне живущих в стране людей не знает и не может знать, каким традициям общество должно следовать. Никакой живой религиозности или национальных преданий российские семьи – в большинстве – просто не могли сохранить. Поэтому любую «традиционность» и «консерватизм» в России приходится придумывать.

Само по себе это невероятно увлекательная задача. По-хорошему само придумывание традиций можно было бы сделать захватывающим проектом, если бы этот проект был открытым для участия широкой публики. Но российский правящий «консерватизм» – это какое-то тайное, непредсказуемое учение, которое наполняется деталями по мере политической необходимости. Совсем несложно предположить, что после ухода – по той или иной причине – нынешних лидеров из политики традиции придется придумывать снова.