Юрий Башмет: «Я не хотел никуда уезжать»

– Я люблю саму жизнь. И сцена – это неотъемлемая часть жизни. Концерт для меня – очередная ступень импровизации, но она более концентрированная, и ее нужно выдать в форме, понятной для слушателя. Никогда нельзя рассчитывать на завершенность. Если вдруг мне покажется, что все, что я задумал в каком-то произведении, получилось идеально, то нужно все разрушить и в следующий раз идти новым путем. Нельзя фиксировать этот результат и ставить на автопилот. А еще такая позиция – хитрая, как маленькое оправдание, если что-то не получится: это ведь живой процесс.

– Нет, я не могу сказать, что я себя чувствую на 30 или на 50, или на 100. Просто как все идет и развивается, мне нравится. Потому что впереди концерты, впереди новые программы, сама гастрольная жизнь. Я там, где ждут люди, я жду встречи с ними. Таких городов уйма, да и публики очень много. А это особая ответственность. Потому что если приходят фанаты, то они уже сравнивают с твоим предыдущим выступлением в том же зале или в каком-то городе. Когда-то они приходили на мои концерты с маленьким ребенком, а теперь этот ребенок уже в консерватории учится. Это потрясающий обмен жизненным опытом.

– В Японии потрясающий клуб. Они сами узнают всю информацию, находят график гастролей. В Токио сыграли – дарят букет белых лилий. Имя Юрий – по-японски «белая лилия». Потом смотрю, такой же букет преподносит та же женщина из Токио – но уже в Киото, и дальше. Там целая команда поклонников. Они всегда ждут после концерта на улице, коллекционируют по годам программки, показывают мне – десятилетней, двадцатилетней давности. Похожая история в Китае, в Корее.

Наша публика тоже, бывает, идет со старыми программками или с виниловыми пластинками фирмы «Мелодия». А однажды принесли мою книжку «Вокзал мечты», вышедшую в 2003 году – она была единственная на весь город, вся зачитанная уже, в библиотеке на нее очередь стояла.

– На ужине после премьеры Фортепианного квинтета в ресторане «Балалайка» в Доме композиторов – тогда была традиция, что композитор угощает исполнителей – я заикнулся, чтобы Альфред подумал о серьезном большом концерте для альта и оркестра. Это было в 1976 году. Он долго раскачивался, по занятости, но через восемь с половиной лет все-таки написал. Мама меня все время по телефону спрашивала: «Ну как, начал?» А вдруг Ирочка (жена композитора Ирина Шнитке – прим. ред.) позвонила и сказала: «Я звоню сообщить тебе, что он начал». Я обрадовался и спросил, когда же это будет? Она ответила, что  если он начал, то максимум месяц. Так и вышло.

Премьера прошла в Амстердаме и был эффект взорвавшейся бомбы. В интервью, которое я брал у Шнитке для своей телепередачи «Вокзал мечты», он называл это сочинение лучшим своим инструментальным концертом. Он выяснил, что по статистике в мире в течение года шесть раз кто-то из музыкантов записывал альтовый концерт Шнитке. А самый знаменитый до того времени альтовый концерт Белы Бартока – всего один раз в год.

Альтовый концерт был одним из последних сочинений Альфреда перед инсультом. Потом он такую фразу сказал мне, что заглянул туда, куда человек не должен заглядывать.

– Тому, как надо жить – весело, с интересом. Он постоянно импровизировал. Если ничего не происходит – анекдот возникнет какой-то, шутка. Он был невероятно яркой личностью. Неординарной. А если говорить о музыке, то я, например, я горжусь, что познакомил Ростроповича с Шнитке.

В Париже, в гостях у Ростроповича, я поделился с ним записью Альтового концерта, я всегда возил с собой аудиокассеты. Когда Ростропович услышал запись, он прослезился. Захотел, чтобы композитор и для него что-то написал. А у них не было никаких контактов друг с другом. Я предложил передать небольшое письмо Альфреду. Так их началось их общение, оно вылилось в несколько очень сильных сочинений. И Ростропович как дирижер исполнял много сочинений Шнитке.

А кульминацией стал концерт Шнитке «На троих». К Альфреду на сочинение новых произведений стояла своего рода очередь: так вот первым был я, потом, кажется, скрипач Гидон Кремер, а потом Ростропович. Но Альфред был уже не очень здоров, и у него гениальная идея родилась – всех удовлетворить одновременно. Так появился концерт «На троих» – для скрипки, альта и виолончели.

– Помню. На фестивале «Московская осень» я сыграл концерт Александра Чайковского. А это был фестиваль Союза композиторов, и конечно, многие приходили послушать премьеры коллег. То есть в зале легко мог оказаться Эдисон Денисов, например, или Андрей Эшпай. После этого концерта композиторы вереницей пошли. Видимо, почувствовали, что альт – необычно, свежо. Был и курьез. Например, о том, что для меня пишет София Губайдулина, я узнал от менеджмента, когда обсуждались небольшие гастроли по Америке. Оказалось, что в Чикаго я с дирижером Кентом Нагано должен был сыграть мировую премьеру концерта Губайдулиной!

– У меня было два предложения. Одно – пойти к Владимиру Федосееву, главному дирижеру Большого симфонического оркестра радио и телевидения. Я ночь не спал. Думал, думал, думал и все-таки не пришел на то прослушивание, хотя оно было бы для меня формальным. Владимир Иванович мудрый человек, и он все понял.

– Нет, уже после. Но надо понимать, что в Москве у меня не было ни прописки, ни квартиры, ни работы. А согласись я – и сразу все давалось. То есть это было хорошее, по большому счету, предложение, с точки зрения социальной, бытовой.

И другое приглашение я получил сразу после конкурса – в оркестр Берлинской филармонии, к Герберту фон Караяну. Причем не просто концертмейстером группы альтов, а с правом в течение первого года исполнить концерт Бартока: он дирижирует, я солирую. Очень привлекательная позиция, но я был абсолютно на нее не настроен, не хотел никуда уезжать. Я уже был ассистентом в консерватории. И встретил случайно во дворе ректора консерватории, Бориса Ивановича Куликова. «Ну, что ты решил? Ты здесь будешь или в Берлин поедешь?» Я не предполагал, что об этом предложении вообще кто-то знал! Я ответил: здесь, конечно.

– Рахманиновскую программу мы посвящаем его 150–летию. Известно, что «Остров мертвых» был написан под впечатлением одноименной картины Арнольда Беклина. Когда-то мы выдали слушателям трехмерные очки и исполнили эту пьесу, а на заднике сцены была огромная репродукция. Слушатели были под впечатлением. Мрачная пьеса – но это абсолютный Рахманинов. Кстати, я не вижу, чтобы часто ее играли, так что мне кажется, что публике будет любопытно. Тем более в таком пространстве как ГЭС-2, необычном.

– Новая музыкально-театральная постановка – это уже традиция. Была, допустим, «Кармен». Идея спектакля лежала на ладони: есть опера Бизе, а есть балет Щедрина. Почему бы не добавить артиста, который будет читать текст? А уже дальше режиссер придумал такой ход, что действие происходит в психушке. Хозе играл Миша Трухин, а Женя Стычкин – врача.

«Живые и мертвые» мы сейчас репетируем, поэтому много не могу сказать о том, что получится. Там прекрасный состав актерский. Просто один лучше другого играет. А в качестве режиссера выступает Полина Агуреева, ее замысел мне кажется очень любопытным, и артисты его приняли.

– После Московского фестиваля начинается фестиваль в Сочи. Валерий Гергиев будет дирижировать еще одним сочинением, которое написано специально для вас – «Стикс» Гии Канчели. Это ваша идея?

– Да, это я предложил. Мы с ним уже играли это сочинение – он прилетал в Москву на мой прошлый юбилей, а потом я к нему в Петербург, и мы играли «Стикс» и альтовый концерт Шнитке. Кстати говоря, премьера концерта Шнитке в СССР была с Валерой в Ереване.

–  Да и мне очень нравится, потому что с ним я играю лучше, чем могу себе представить. И он наверняка тоже. У нас такие искры летят! Где-то есть видеозапись концерта Шнитке из Венской филармонии в нашем исполнении. Это сумасшедшие 240 вольт с обеих сторон.