Михаил Пиотровский: «Петербург задает тон и моду всей России»

Эрмитаж – крупнейший музей России и один из крупнейших в мире. Его директор Михаил Пиотровский руководит им уже больше 30 лет – почти столько же, сколько его отец Борис Пиотровский руководил им до него. За эти десятилетия Эрмитаж успел обзавестись спутниками на четырех континентах, пережить постсоветскую открытость и дождаться эпохи суверенности.

В интервью «Ведомости. Городу» Пиотровский объясняет, почему Петербург никогда не был культурной столицей, в чем состоит настоящая миссия музея и почему музейные предметы важнее сохранять, чем показывать.

«Петербург какой был, такой и есть»

– Никакого официального статуса культурной столицы у Петербурга нет – это курьез. История такова: мы заимствовали европейскую практику, когда какой-то город становится культурной столицей на один год. Предполагалось, что первым таким городом в России станет Петербург. Но по ходу дела кто-то – не будем валить только на журналистов – переосмыслил: раз культурная, значит, навсегда. Всем понравилось: раз мы культурная столица, значит, есть основания просить деньги. Временная культурная столица – это нормально. Постоянная – нонсенс. Столица бывает одна.

По существу же, Петербург – великий город великой культуры. Он является не столицей, а одним из мировых культурных центров, и это не имеет отношения к его месту в российской иерархии. Петербург какой был, такой и есть: мощный культурный центр, и не только музейный. Созвездие петербургских деятелей театра, музыки, искусства никому не уступает. В этом смысле Петербург задает тон и моду всей России.

– Петербург ни с кем не конкурирует. Россия – замечательная страна с двумя главными городами, которые не конкурируют: они могут ворчать друг на друга, но у каждого из них свое лицо. Петербург – город европейского типа, ближайший аналог ему – Вена, стоящая на грани двух миров. Москва – город мирового типа, как Стамбул, со своими особенностями. 

Они дополняют друг друга, и без этой пары Россия не существует. Это два сообщающихся сосуда, между которыми идет постоянное движение в обе стороны. На бытовом уровне это может выглядеть как конкуренция, но по большому счету – это взаимодействие. Конкуренция – это отнимание хлеба. Никто ни у кого хлеба не отнимает. Даже Русский музей и Третьяковская галерея друг у друга ничего не отнимают.

– Горожанам нужен уют, но городу нужно, чтобы памятники жили и в них была жизнь, иначе они разрушаются. Это постоянная, экзистенциальная борьба между сохранением и использованием. У меня нет ощущения, что Москва потеряла слишком много. Оба города сохраняют свой исторический облик – и это результат непрекращающейся борьбы. 

Петербург – единственный мегаполис в Европе, который сохранил исторический центр. Сейчас идет борьба вокруг закона об охране памятников: строгий закон мешает девелоперам зарабатывать деньги. Но он и создан для того, чтобы мешать. Законы – это тормоза. Эти тормоза более-менее прилично работают, хотя попытки их ослабить не прекращаются. Посмотрим, чем это кончится.

– Потому что это душа города – то, что отличает один город от другого. Это наше историческое конкурентное преимущество. Понятно, это очевидно не всем. Многим не нужно сохранять центр Петербурга – таких людей немало, и они были всегда, в том числе после 1917 г. Но здания воспитывают человека. Это не значит, что в Москве негде воспитывать вкус, но в Петербурге – это так. 

Человек без памяти – овощ. Нация без памяти – тоже. Мы не хозяева этого наследия: мы получили его для передачи, а не для того, чтобы им распоряжаться. Мы – и люди, и государство – имеем право поднять на него руку лишь в крайних случаях. Иногда лучше оставить здание, чтобы оно стояло и ветшало, чем делать «евроремонтную» реставрацию. Это касается памятников, музеев и всего остального.

– Идеальных примеров не бывает. По-моему, Вена сохранила почти все, и к тому же она очень похожа на Петербург, как я уже говорил. Рим по природе своей сохраняется, ничего с ним не сделаешь. Иерусалим – то же самое: хоть строй, хоть не строй, все равно будет Иерусалим. Так что это во многом зависит не только от нас.

«Сейчас мы находимся в ситуации, когда Советский Союз как будто переехал за границу»

– Это дурацкое суждение. Отмена русской культуры – лишь часть общей тенденции отмены культуры в мире, порожденной глобализацией. Отменяются музеи как «хранилища краденого», отменяются культурные заимствования, нарастают реституционные требования. Каждая культура начинает замыкаться, отвергать чужие. Этот механизм, кстати, был выработан в том числе Советским Союзом: чтобы отменить что-то, не нужно объявлять это плохим – достаточно замолчать, забыть, и все, тебя не существует.

Да, отечественная культура – одно из главных конкурентных преимуществ России, и именно поэтому ее пытаются отменить. Рецепт против отмены культуры простой: невозможно отменить то, что стало общим достоянием. Чайковского нельзя отменить не потому, что он такой хороший, а потому, что его творчество принадлежит всей мировой культуре.

– Нет, ничего не потеряла. Бывают периоды, когда надо активно взаимодействовать со всем миром, а бывают периоды, когда нужно сосредоточиться внутри. Посмотрите, какой сейчас в России интерес к отечественному искусству – он даже гипертрофированный. Люди идут на выставки художников, которых знают с детства, – Серова и Васнецова. Это лучше любых социологических опросов свидетельствует о состоянии общества.

– Это не так. Раньше реставраторы были постоянно заняты подготовкой к зарубежным выставкам – это отнимало огромное количество времени и сил. Сейчас образовалась пауза, и ее можно и нужно использовать. Каждые три-четыре месяца мы открываем потрясающие выставки работ наших реставраторов: мы уже показали «Жертвоприношение Авраама» Рембрандта, в июне этого года представим «Святого Себастьяна» Тициана, а в 2027-м «Вакха» Рубенса. Это подлинные научные открытия.

Сейчас мы находимся в ситуации, когда Советский Союз как будто переехал за границу: существует официальный запрет на сотрудничество с нами. Но это не значит, что мы не существуем в большом мире – он никуда не делся. А кроме того, можно немного отдохнуть друг от друга. Такие периоды бывали. После распада СССР все союзные республики разошлись, а потом оказалось, что есть нужда в общении. Постепенно все возродилось. Надо быть готовым к следующему периоду – изоляция и открытость чередуются, и у каждого этапа свои вызовы.

– Да, мы готовим широкое присутствие за пределами России. В Сеуле есть и технологии, и, что важнее, понимание: цифровой формат – это другая эстетика, другой разговор, а не просто способ что-то показать. Продолжается и проект в Омане: там нужно построить здание, мы выбираем место – работа идет.

Эрмитаж никому не навязывается. Каждый из наших спутников построен так, что его легко закрыть, если появится нужда или желание. Амстердам, например, закрывался со слезами на глазах, но логистически – не было никаких проблем.

«Пришло время, когда наша биография стала значительно интереснее того, что мы сделали»

– Музей сохраняет и фильтрует память. Наши приоритеты выстроены в определенном порядке: сначала собирать, потом сохранять, потом изучать, потом реставрировать – и лишь затем показывать. Представление предметов стоит последним, хотя именно его все видят. Музей пришел из прошлого, сохраняет прошлое и передает его будущему. Мы в промежутке можем этим немного попользоваться. Бывший губернатор Санкт-Петербурга Анатолий Собчак однажды удивился: «Как вы столько сохранили?» Именно потому мы и так много сохранили, что мы не следовали принципу «все нужно выставлять». Музей – хранилище, и в хранилищах все сохраняется. Это принципиальная вещь.

– Музеи закрываются и открываются. Само закрытие Музея ГУЛАГа тоже есть сохранение исторической памяти. Это может быть в данный момент важнее для описания эпохи, чем открытые двери музея. Культура стоит над политикой, хотя политика все время пытается на нее влиять. Память ГУЛАГа может превращаться в память о «чудной тюремной системе» – мы знаем случаи, когда музеефикация оборачивалась историей тюремщиков, а не заключенных. Так что все непросто. Есть важнейший профессиональный вопрос руководства музея: «Что показывать сегодня, а что – завтра?»

– Абсолютно не думаю. Мы должны сами все сказать. Я порой говорю коллегам: пришло время, когда наша биография стала значительно интереснее того, что мы сделали и написали. Вот и посмотрим.

– Я написал об этом книгу – называется «Я арабист». Моя профессия – востоковед. Эрмитаж – это форма существования востоковеда, форма моей научной деятельности. Я никогда не собирался здесь работать, но так сложилось, потому что здесь работал мой отец. А отец должен жить вечно. Я тем бы и занимался, чем занимаюсь сейчас. Закончится наш разговор – проведу совещание, а потом буду писать очерк об исламском искусстве.