Чем дальше, тем лучше
В Москве открыта выставка П. Кончаловского. Ей предшествовал почти детективный сюжет. Дело в том, что большая часть наследия художника хранилась в мастерской его сына, Михаила Петровича, тоже живописца, а он по каким-то своим глубоко личным причинам препятствовал их публичному показу и введению в научный обиход. Так возникло явление - "неизвестный Кончаловский", хотя применительно к академику, лауреату Сталинской премии, работы которого находятся в крупнейших музеях страны, такое определение более чем странно.
Несколько лет назад Михаил Петрович умер - тогда-то и появилась возможность сделать большую ретроспективу Петра Кончаловского: в ГМИИ представлены 80 полотен, взятые в основном из семейного собрания и охватывающие время с 1892 по 1955 г.
Если суммировать расхожие мнения о Кончаловском, то они сводятся к следующему: в 1910-е он был бунтарем, одним из организаторов суперавангардного объединения "Бубновый валет", а при советской власти "обуржуазился", начал воспевать благополучный быт (картина "Миша, сходи за пивом"), дачное житье, розовые флоксы, хорошую водку под обильную закуску - один из таких вопиющих (потому как написан в 1941 г., накануне войны) в своей жизнерадостности натюрмортов украшает "портрет Алексея Толстого".
Кончаловский без устали писал своих родных, жену, сына и дочь, позже - внуков. И родня у него выходила как натюрморт - сытая, упитанная, мордастая (да простит клан Михалковых-Кончаловских вольную интерпретацию творчества их деда).
То, что Кончаловский был блистательным живописцем, никто не сомневался. Замешательство вызывала его нравственная позиция. В экспозиции ГТГ он висит рядом с репрессированным Древиным, аскетичным Истоминым, с бывшим символистом Павлом Кузнецовым, которому при Советах перекрывали кислород, с проникновенно лирической группой "Тринадцать" - в окружении работ, недвусмысленно передающих тоску, боль, отчаяние 1930-х гг. Сибаритство Кончаловского явно из общего контекста выбивалось. Уж очень он казался оптимистичным - словно по заказу сверху. (Несмотря, кстати, на совершенно замечательный трагический портрет Мейерхольда, сделанный незадолго до ареста режиссера.) О Кончаловском так и говорили: да, хороший художник, сезаннист-фовист, но... слон на ухо наступил - музыки времени совершенно не чувствовал.
Реабилитация (если он в ней, конечно, нуждался) живописца случилась в конце 1990-х, после выхода в свет мемуаров его внука Андрея Кончаловского. Оказалось, что Петр Петрович Кончаловский, академик и народный художник, жил анахоретом в деревне, на 110-м километре от Москвы, не признавал никаких нововведений, даже электричества, тем более женских капроновых чулок, за которые чуть ли не бил свою взрослую дочь. Он был крепким кулаком: держал коров, лошадь, имел собственную коптильню, обожал охоту. И при этом в семье каким-то чудом сохранился европейский дореволюционный дух: говорили по-французски, привечали опальных деятелей культуры - того же Мейерхольда и Прокофьева, к советской власти относились иронически. Что касалось предпочтений в искусстве, тут вне конкуренции был Ван Гог. Да, Кончаловский был обласкан властью, но почести и награды пришли к нему несравненно позднее, чем к его коллегам, потому как, несмотря на весь свой врожденный оптимизм, никаких ударных строек и бравых генералов он не писал. В 37-м Петр Петрович отказался сделать портрет Сталина - сказал, что напишет, если Иосиф Виссарионович ему лично станет позировать. Первая персональная выставка у Кончаловского случилась лишь в середине 1950-х гг., в то время как Сергей Герасимов устраивал "персоналки" каждые полгода.
Выставка в Музее личных коллекций оставляет очень отрадное впечатление: это тот случай, когда художник оказался выше всех направлений, к которым его причисляли. Эволюцию Кончаловского любопытно наблюдать от первой до последней работы - от ученических штудий до совсем поздних "сиреней". И сказать, когда там он пережил поиски и метания, а когда плавно скатился в старческий маразм, совершенно невозможно. Он сильно менялся, он отдал дань Сезанну и фовизму, но все, что выходило из-под его кисти, слишком индивидуально и полно гениальной импровизации, чтобы говорить о подражании и заимствованиях. И когда другие к концу жизни переживали упадок, Кончаловский, наоборот, дошел до вершин простоты и мудрости: поздний, реалистический его период ничуть не хуже авангардного.