Это ты, Эдичка?
Кино это состоит по большей части из простых вещей: финка, водка, праздник Октября, а самая красивая девчонка хочет в ресторан и говорит герою: “Ты для меня бедный”. Где его 16 лет? В Харькове конца 1950-х, на рабочей окраине, среди шпаны и уголовщины, убогих гастрономов и комических примет советской пропаганды. Подросток Савенко (одноименная повесть Лимонова была главным материалом для сценария) ищет, где б разжиться 250 рублями, изнывает по соседской Светке и дружит с карманником, тянущим кошельки у граждан, пока Эд декламирует им стихи. Потом герой взламывает кассу, швыряет набранную там мелочь в чужое окно, режет вены, попадает в психушку “Собурку”, где леживали художник Врубель и поэт Хлебников, и выходит оттуда с козырной фразой “Таких, как я, вообще нет!” – короче, прозревает свою судьбу и предназначение. История эта могла бы выйти одной из многих похожих зарисовок провинциального детства, будь интонация фильма хотя бы чуть серьезней. Но Велединский снял почти комедию, равно ироничную по отношению к герою и антуражу.
На пользу “Русскому”, как ни странно, пошло даже то, что фильм склеен из двух первых частей сериала, на который замахнулись несколько лет назад продюсеры с телеканала ТВС, решившие экранизировать лимоновскую биографию вплоть до эмиграции. Но к тому моменту, когда канал закрылся, Велединский успел отснять только харьковскую часть сюжета – что он, впрочем, и задумывал сначала.
Так вот, картинка в кадре вполне телевизионная, и первое время это раздражает: обшарпанная фактура харьковских подворотен выразительна, но выглядит плоско и ненатурально, как будто все из картона и снято в павильоне. Хотя время от времени оператор позволяет себе забавные шалости: то изогнуть изображение широкоугольной оптикой, то дать неожиданный ракурс. Потом все встает на свои места – манера съемки оказывается совершенно уместной и адекватной интонации рассказа: эта картинка и должна выглядеть чистой стилизацией, быть чуть ненатуральной, похожей на театральную декорацию. Слегка, в конце концов, соскальзывать в абсурд. Вот, например, герой идет мимо сквера, где собирается местная шпана: кто-то, понятно, просто глушит водку, но прямо на первом плане потертый хмырь засовывает голову в петлю. Вообще, вопрос: “А не удавиться ли мне?” (вариант – порезать вены) поставлен тут не столько драматическим, сколько комическим образом. Эта жизнь, конечно же, заслуживает того, чтоб с ней расстаться, но, несомненно, каким-нибудь более интересным образом – что и приводит юного Эда к осознанию других возможностей и других перспектив.
Тем более что об этих возможностях ему твердят едва ли не все, с кем сталкивает Эда его харьковская юность. Даже участковый, провожающий поэта в дурдом, отечески наставляет: “Ты пиши, ты талантливый”. И вся эта дурная и похмельная среда, которая выталкивает подростка Савенко в большую жизнь, как будто ждет, что когда-нибудь он вспомнит о ней скорее с нежностью, чем с отвращением.
В персонажах Велединского (колоритно сыгранных Евдокией Германовой и Михаилом Ефремовым, Владимиром Стекловым и Алексеем Горбуновым, Дмитрием Дюжевым и Ольгой Арнтгольц) есть много смешного, иногда вдруг трогательного, но в них нет злости – и это важное свойство режиссерского взгляда.
Самая драматичная часть фильма, пожалуй, та, в которой показана “Собурка”, где интеллигентному читателю журнала “Новый мир”, повинному в отколупывании плитки в туалете и сочинении писем Данте в ад, вкалывают что-то с убойным эффектом и запахом серы (та же терапия светит и Эду за попытку побега). Но даже эта обитель скорби не что иное, как комические университеты героя, где он узнает хотя бы о своем будущем литературном кумире Хлебникове. Ироничная и легкая интонация изменяет Велединскому всего пару раз, что для двухчасовой картины, в сущности, ерунда. Которую, к тому же, сполна уравновешивают, например, сны Эда – сценки, где подростковый нарциссизм персонажа смешно зарифмован с будущим автора. В одном из снов Эди-бэби (прозвище, забавное своей неадекватностью антуражу) видит себя в образе политзаключенного Лимонова. К юному лицу актера Андрея Чадова приклеена седая бородка, на носу очки, он едет в арестантском вагоне и восхищает наблюдающих за ним из-за решетки родителей стойкостью характера: “Читает и каждый день гимнастика!” Кто читал недавние книжки Лимонова о его тюремной жизни, оценит и меткость, и деликатность шутки.
Нельзя не оценить и точность физиономического сходства Чадова с Лимоновым. И какую-то удивительную уместность в фильме именно этого лица, на котором без лишних слов и видимых актерских усилий легко и четко проступает характер персонажа. Он безусловно узнаваем, но это лицо – зеркало не столько для лирического героя лимоновских текстов, сколько, быть может, для их молодого читателя. Восхищенного и ироничного, еще не знающего, какое из этих двух чувств в конце концов окажется ему ближе.