Прийти, убить, зачать

Фильм, принесший Брюно Дюмону в 1999 г. скандальную славу и вторую по значению каннскую награду (Гран-при), программно назывался “Человечность” и задал направление радикального киноавторства 2000-х, сменившее моду на датскую “Догму”. Дюмон и братья Дарденн, получившие на том же фестивале главный приз – “Золотую пальмовую ветвь”, по-своему обновили понятие кинематографического реализма. Как и братья-бельгийцы, француз (а точнее, как раз фламандец) Дюмон возвращает кино к экзистенциальной проблематике и снимает минималистские притчи на рабоче-крестьянской фактуре. Но его фирменный знак – разрыв тягучего, как резина, сюжета резкими натуралистичными сценами секса и насилия. Пара примеров из “Фландрии” (получившей Гран-при Каннов-2006): парень и девушка встречаются на окраине деревни, после диалога: “Привет. – Пойдем погуляем?” – долго бредут через поле по липкой грязи, быстро, почти равнодушно совокупляются на соломе, идут по грязи обратно. Тот же парень и его односельчане, завербовавшиеся воевать в неназванной арабской стране, входят в разоренное селение посреди пустыни. По двое, с длинными паузами, перебежками пересекают двор. Бегущего последним командира разрывает в клочья прямое попадание гранаты. Взвод смотрит на обугленные ошметки, потом на подлетающий вертолет, потом на то, как ошметки деловито грузят на борт; потом вертолет улетает. Все это снято настолько бесстрастно, нейтрально, что позволяет показать шок как момент абсолютного оцепенения, полной потери чувствительности. Герои Дюмона вообще пребывают в состоянии, близком к анестезии. Почти с одинаковым выражением лица они потягивают пиво и расстреливают в упор подростка-араба. Разорвать апатию способна только собственная боль.

Или любовь. Критики, сообщавшие о “Фландрии” после каннской премьеры, уходили от прямых политических трактовок к более универсальным: “Фильм не о том, что война калечит душу (это и так понятно), а о том, можно ли в принципе говорить о европейскости как нравственном понятии и признаке цивилизованности”, – писал в “Ведомостях” Юрий Гладильщиков. Мне, однако, показалось, что все еще проще и символичнее. Как и в “Человечности”, Дюмон рассказал во “Фландрии” историю любви или историю прощения (что для него одно и то же). Героиня “Фландрии”, дающая всем деревенским парням без разбора, оказывается кем-то вроде тамошней Сонечки Мармеладовой. Немного юродивой, но единственной, кто способен выявить в этом тупом существовании подобие смысла. Как Сонечка Раскольникову, простить смертный грех вернувшемуся с войны.

Радикальный киноязык соединяется во “Фландрии” с абсолютной прозрачностью посыла. Просто надо привыкнуть, что современный гуманист, пробиваясь к самым простым и важным эмоциям, вынужден идти от противного. Чтобы прийти к слову “любовь”, необходимо перетерпеть сначала все то, что ею не является. “Фландрия” из тех действительно редких фильмов, которые нацелены на прямое и болезненное нравственное воздействие. Поэтому и выводы “смотрите/не смотрите” тут довольно бессмысленны. Глаголы “терпеть” и “верить” из тех, что предполагают сугубо личный выбор.