Паровозная тяга
Кажется, конечно, что прежде Габриадзе был куда более ироничен и менее сентиментален. Не только в сценариях фильмов Георгия Данелии (“Мимино”, “Не горюй”, “Кин-дза-дза”), но и в спектаклях своего тбилисского театра, где сантимент имел свойство прорастать в реквием: так в “Песне о Волге” муравьиха оплакивала всех погибших в Великой Отечественной войне.
“Локомотив” помещен в послевоенный 1949 год и грустит, как всегда у Габриадзе, обо всем на свете: вещах, времени, животных, людях – да, в такой, наверное, последовательности. Сентиментальность и гуманность странным образом расходятся – предметы жальче, они у Габриадзе тоже живут и чувствуют, но свою судьбу не выбирают.
Хотя и пытаются. Сюжет спектакля – любовь двух паровозов, мощного Эрмона, рассекающего просторы СССР, и маневровой Рамоны, привязанной к небольшой станции в Грузии – триста метров туда, триста обратно, вот весь ее маршрут. Она плачет свистками, жалуется радиоточке по имени Ольга и беглым курице и хряку, которые тревожно выискивают в выброшенной из вагона “Правде” отчет о заготовке мясо-молочной продукции. Эрмон, как романтический герой, рвется к своей любимой вне расписания и погибает. Рамона, как романтическая героиня, умирает от тоски. Эта сентиментальность отдает, конечно, изрядным лукавством. Но в ссылке на оперный пафос ирония не главное – паровозы патетичны и сами по себе.
А время, жестокое к людям (все персонажи “Локомотива” получают многолетние тюремные сроки за преступную халатность на железной дороге) и вещам (им тоже выносят приговоры), все равно должно вызывать тоску. В этом смысле спектакль, сделанный без особых фокусов, просто и даже как-то не очень складно, оказывается неожиданно кинематографичным. Кукловоды выкатывают тележки с марионетками, разыгрывают нехитрые сценки, а вспоминается почему-то не только Феллини (с ним понятно и, что хуже, предсказуемо – в сюжете Габриадзе нашлось место клоунам и цирку), но и Алексей Герман. Как будто “Эрмон и Рамона” – это чуть-чуть “Мой друг Иван Лапшин”, пусть на минуту-две, неважно. То ли так действует интонация “закадрового” текста – фонограммы с голосами, принадлежащими и настоящему, но больше прошедшему времени: среди участников озвучания – Алиса Фрейндлих, Алексей Петренко, Андрей Битов и недавно умерший Кирилл Лавров. А может, дело в самих вещах, населяющих спектакль. В них есть одновременно кособокость (даже у Рамоны от волнения подкашиваются колеса) и основательность. Пусть они тоже умирают у Габриадзе, но именно они – свидетели времени, в котором предметы жили дольше людей.