Российским городам не хватает разгульной народной Масленицы, помните, как в фильме Никиты Михалкова «Сибирский цирюльник»? Пространство вдруг вспухает до ярмарочной стихии: площадь превращается в круговерть тел, звуков и запахов, в коллективный экстаз поздней зимы. Воздух густой от запаха блинов, от пара самоваров, от пряного духа кваса и чая; снег вытоптан до блеска, и даже небо кажется высоким и ясным, как шатер над временным ярмарочным миром.
В городской Масленице сегодня почти всегда чувствуется разрыв между формой и содержанием: вместо «большого народного праздника» – аккуратный и немного стерильный «ивент», где фольклор подается гарниром к фуд-корту. В этом контексте особенно заметно, чего не хватает современной России: мощного общенационального городского праздника, где тело города и его жители действительно переживают себя как единое целое.
Исторические и фольклорные материалы показывают: Масленица работала как мощная машина сгущения социального и космического времени, где каждый элемент имел свою символику. В дореволюционных описаниях масленичных гуляний подчеркивается именно «разомкнутость» пространства: ярмарочные площади, катания, качели, ледяные горы создавали временный город в городе, где иерархии ослабевали, а тела, деньги и голоса начинали циркулировать иначе, чем в будни. Вспомните феномен «Миусской дюны» – и горки для катаний, и место для неформальных прогулок и развлечений.
В русских и западноевропейских источниках XVIII–XIX веков масленичные карнавалы, катания с гор, драки «стенка на стенку» и уличные шествия описываются как спектакли коллективной телесности: люди буквально «выносятся» из обычных сценариев повседневности в плотный гудящий рой. Для крестьянской Масленицы был важен не только календарный переход от зимы к весне, но и телесная «перенастройка»: наесться «впрок», накататься «до одури», накричаться и набегаться, чтобы ментально и физически пересечь границу между «можно все» и «нельзя почти ничего». С антропологической точки зрения это классический лиминальный режим обряда перехода: тело делается главным инструментом переживания перехода; блины, и качели, и ритуальное подтрунивание – это не фон, а техника работы с порогом. Сжигание чучела символически показывает уничтожение сконцентрированного зла/тяжести, которую нужно вынести за пределы общины. Блины в традиционной Масленице, их обилие – форма договора между людьми и миром: демонстрация достатка, «солнышко на тарелке», обещание обильного урожая.
После Масленицы сразу следует Великий пост. В богослужебном календаре Масленица выполняет роль «мягкого» порога: в это время уже запрещено мясо, но еще разрешены молочные продукты и рыба, тогда как с началом поста под запрет попадают мясо, молоко, яйца и, по классическому уставу, ограничиваются масло, вино и количество приемов пищи. Это переход от избыточности к воздержанию: телу сначала дают «разгуляться», чтобы затем подчинить его более жесткому регламенту. Масленица – лиминальное «перенасыщение» и временная инверсия норм, а пост – институционализированное возвращение к порядку, но уже в иной, «обновленной» версии. Телесные практики здесь работают как технологии контроля: ограничение еды, удовольствий, развлечений, сексуальной и вербальной экспрессии превращает тело в медиатор между религиозной нормой, социальным ожиданием и индивидуальной этикой.
В городском позднекапиталистическом контексте к этому добавляется эстетико-медицинское измерение: пост легко присваивается дискурсами ЗОЖ и «правильного питания», что создает любопытную смесь аскезы и лайфстайл-проектирования, когда духовный обряд переплетается с управлением собой как «капиталом» и «проектом».
Как раз к Масленице вышла книжка сотрудников РАНХиГС Веры Комаровой и Надежды Рычковой «Славянская Масленица. Соление молодых, катание на прялках и балаганы под горами». Авторы пишут, что в крупных российских городах Масленица все чаще превращается в сетевой городской фестиваль, распределенный по множеству площадок с разными сценариями. Тут и фестиваль «Московская Масленица», и аналогичные региональные проекты: десятки площадок, ярмарки с блинами и стрит-фудом, уличные концерты, мастер-классы, фотозоны, финальное сжигание чучела как кульминация программы. И туристические «масленичные столицы» Золотого кольца: уличные шествия, бои «стенка на стенку», катания на лошадях и санях, инсценировки «старинной Масленицы», активно работающие как бренд территории и способ монетизации «русскости». И благотворительные ярмарки: городские администрации, НКО и фонды используют масленичную рамку для сбора пожертвований.
Символически это, конечно, другая Масленица: вместо преддверия Великого поста – страх перед усталостью и выгоранием, который гасится через разрешенное излишество и коллективный «выход в город». Роль общины берут на себя дворы, пешеходные улицы, фестивальные площадки; вместо сельской общины – разнородная городская толпа. Кстати, современные офисные тимбилдинги воспроизводят старые схемы временной инверсии: на день можно «поменяться ролями», посмеяться над начальством, нарушить дресс-код, снять статусные маркеры – всё это узнаваемые следы масленичной карнавальности. Антропологически масленичный корпоратив – карнавал в миниатюре: контролируемое разжатие иерархии, чтобы она вернулась еще более легитимной.
Сцена Масленицы в «Сибирском цирюльнике» работает как визуальная утопия «большого русского народного праздника»: многоярусное пространство, плотная, разношерстная толпа, риск, шум, смех, падающие кони, санки, ядро, вокруг которого вертится сюжет. Современной городской Масленице этой плотности почти всегда не хватает: праздник работает как сервис, но не как событие, которое рефлексирует и переучреждает социальный порядок. Масштабные городские фестивали частично решают это: когда вся центральная часть города на неделю превращается в карнавальное пространство, жители действительно получают шанс пережить город как общий дом, а не набор маршрутов от дома до работы и до ТЦ.
С антропологической точки зрения Россия сегодня живет внутри множества Маслениц: туристической, благотворительной, корпоративной, телевизионно-ритуальной, «двориковой» и той, что продолжает печь блины по семейным рецептам. И именно поэтому идея о «большом городском российском празднике» выглядит не ностальгией, а проектом: не хватает только культурной воли собрать все в один действительно совместный городской ритуал, в котором можно было бы не только поесть блинов, но и всерьез осмыслить, как мы живем вместе.