Российская уголовная юстиция за 20 лет прожила тихую, но фундаментальную трансформацию, сопоставимую с переписыванием процессуального кодекса. Речь об особом порядке судебного разбирательства – институте, который задумывался как вспомогательный, а в итоге стал определяющим.
Если смотреть на статистику (я ознакомилась с данными с 2003 по 2025 г., спасибо пресс-службе Верховного суда), картина почти линейна. В 2003 г. особый порядок применялся менее чем в 10% дел. Уже через год – более чем в 20%. К 2005 г. – свыше 30%, а к 2006-му – 40%. Кто-то скажет, что система адаптировалась, но я осмелюсь предположить, что пришло понимание, насколько удобен этот механизм.
Начиная с 2009 г. и вплоть до 2020-х гг. особый порядок применялся более чем в половине всех рассматриваемых дел. То есть каждый второй, попавший под уголовное преследование, признавал свою вину. Пиковым стал 2017 год, когда этот показатель превысил 70%. Хочешь не хочешь, возникает вопрос – сколько из этих людей на самом деле не считали себя виновными, а сколько просто отчаялись? Особый порядок стал рутиной. Разбирательство без исследования доказательств из исключения превращается в один из базовых сценариев.
В 2019 г. казалось, что все начало меняться. В Госдуму был внесен законопроект о запрете применения особого порядка по тяжким преступлениям. Инициатором реформы стал пленум Верховного суда, хотя на тот момент генпрокурор Юрий Чайка утверждал, что эта мера обсуждалась совместно. В 2020 г. депутаты даже предлагали совсем отказаться от сделок с обвинением. На это бы никто, конечно, не пошел, поскольку отказ от особого порядка означал бы кратное увеличение объемов работы для судей, прокуроров, адвокатов и других причастных к судебной работе.
По инициативе Чайки применение особого порядка попытались ограничить. Осенью 2019 г. судья Красноперекопского райсуда в Ярославле Андрей Курапин вынес частное определение в адрес генпрокурора, требуя «прекратить порочную и бессмысленную практику беспричинного препятствования прокуроров особому порядку». Определение отменили почти сразу; стало понятно, что прокуроры против повсеместной сделки.
После исключения особого порядка для тяжких составов показатели впервые стали плавно снижаться. Последние два года в особом порядке рассматривается 35% от всех дел. Но еще 20% уголовных дел прекращается на стадии следствия. Система не отказалась от инструмента, просто сузила его применение. Сама логика не меняется: уголовный процесс по-прежнему ориентирован на предсказуемость и управляемость. В этом смысле вся динамика 20 лет – история компромисса между формальной состязательностью и фактической эффективностью. Вопрос о том, где проходит граница, за которой упрощение процесса начинает менять саму природу судебного разбирательства, пока открыт; статистика на него ответа не дает. Но показывает, насколько близко система к этой границе подходит.