Моему сыну Константину – 10 лет. И в этом году я впервые привел его в первую бесланскую школу.
Мы шли вдоль дворца культуры, того самого, который на три дня и две ночи стал домом для родственников заложников и приехавших со всего мира журналистов. Впервые я увидел его примерно в 12 часов дня 1 сентября 2004 г.
Это был первый день моего отпуска в местной газете и проводил я его на открытии новой школы во Владикавказе. Открывал ее президент республики Александр Дзасохов. Во время торжественной церемонии, к нему подбежал его помощник и что-то взволнованно прошептал. Дзасохов бросился к выходу, а мы, журналисты, ничего не понимая, стали звонить в свои редакции. И уже оттуда нам сообщили, что в Беслане может быть захват заложников.
Поверить в это было несложно – за два года до этого случился «Норд-Ост». Удивлял только выбор места: Беслан даже на карте Осетии не самый крупный населенный пункт, и если чем он и был известен, так это тем, что там производили львиную долю той самой осетинской водки. Но на то время и водка почти иссякла. Поэтому нужно было ехать, чтобы развеять сомнения и спокойно вернуться во Владикавказ.
Маршрутка на Беслан была забита до отказа и пока мы ехали, каких только версий не наслушались. Но по приезде стало понятно, что захвачена «всего» одна школа. Другая же, которая была как раз по дороге, оцеплена солдатами, а в ее дворе стоит БТР. Как раз под транспарантом «Здравствуй, школа!». Сразу после нее – толпа. Женщины в халатах и тапочках, мужчины – кто в чем.
В окно низенького дома кто-то вытащил телевизор. Все слушают новости, где рассказывают о захвате заложников. Женщины воют, мужчины молча сжимают кулаки. У многих из них в руках оружие. Совершенно бесполезное.
Во дворце культуры к тому времени уже медики, оказывают первую помощь родственникам заложников. Прибегают несколько старшеклассников, они смогли сбежать, когда заложников загоняли в спортзал. По их рассказам становится понятно, что заложников больше тысячи. Начинается долгое ожидание, которое продлится три дня.
Заходим с сыном за угол. На перекрестке тогда стоял военный БТР. Его пригнали, чтобы перегородить проезд. На БТРе – человек двадцать. Я залезаю к ним, чтобы лучше видеть и слышать, что говорит Казбек Дзантиев, тогдашний министр внутренних дел республики. Ничего конкретного, призывает к спокойствию. Он явно растерян еще больше собравшихся. Потом он станет единственным должностным лицом, который после штурма добровольно уйдет в отставку. Но на тот момент никто об этом не знал.
Поворачиваем на улицу, ведущую прямо к школе. Третьего сентября, когда начался штурм, это было одно из направлений, откуда к спортзалу бежали люди. Кто с носилками, кто без ничего. Никто не думал об опасности, все хотели только одного – вытащить хоть кого-нибудь. Хватали всех, даже мертвых. На полпути, заметив это, осторожно клали их у дороги и бежали обратно. Многие из этих спасителей погибли – боевики расстреливали их в спину.
А вот тут мужчины на руках убирали с дороги машины, чтобы пропустить «скорые» и автомобили с раненными – их везли во Владикавказ. И все это под непрекращающуюся стрельбу.
Заходим с сыном в спортзал. Он уже лет 15 покрыт специальным куполом, чтобы остановить разрушение. По стенам – фотографии погибших. Подходит к бесланским матерям Сусанне Дудиевой и Анете Гадиевой. Они видят, что я с сыном, благодарят его за то, что он приехал и как-то по-матерински обнимают. Отходим от них.
Они стоят в том месте, где погибли их дети. Их оглушило взрывом, а потом они сгорели. Заложники, которые сидели там, погибли почти все. Самый угол спортзала. Там и фотографий больше. Тех, кто умер именно в этом месте.
В этом году полноценно открылся музей, который создали на руинах остальной школы. Идем по коридорам, по которым я шел 22 года назад. Сейчас там нет следов крови и запаха, который не спутать ни с чем. Запаха смерти. Это нечто смешанное из пороха, гари и человеческого тела. Объяснить трудно. Да и не надо это сыну. Он смотрит на фотографии детей и спрашивает, зачем это сделали, зачем напали на школу. А я не могу ответить, хоть и прекрасно помню все официальные заявления боевиков про вывод войск из Чечни. Все это кажется каким-то несерьезным по сравнению с инфернальным злом, которое чувствуется даже спустя 22 года.
Музей до конца мы так и не обошли. Дойдя до столовой, где был самый ожесточенный бой, мы услышали громкую запись криков и выстрелов. Константин не захотел туда идти. И, возможно, правильно сделал.
После этого мы поехали на «детское кладбище», как в Осетии называют мемориал «Город ангелов», и больше часа слушали имена погибших. Их читают каждый год. И я надеюсь, что мой сын теперь будет их слушать каждое 3 сентября.
БЕСЛАН