«Бомбили разрушенный реактор»: чем занимались ликвидаторы Чернобыля

Взрыв на Чернобыльской атомной электростанции 26 апреля 1986 г. стал одной из самых страшных катастроф в истории человечества наряду с опустошающими войнами и разрушительными природными катаклизмами. Недаром член правительственной комиссии по расследованию причин и ликвидации ее последствий Валерий Легасов сравнивал произошедшее с гибелью Помпеи, а его подопечные расписывали защитный саркофаг, словно Рейхстаг после взятия Берлина. Что пришлось пережить ликвидаторам и какие воспоминания они сохранили о чернобыльской трагедии – в подборке «Ведомостей».

Кто они – первые ликвидаторы

Взрыв на четвертом реакторе Чернобыльской АЭС прогремел во время испытаний турбогенератора – в 1 час 23 минуты ночи 26 апреля 1986 г. Но время на осознание трагедии потребовалось даже тем, кто находился в 90 м от эпицентра аварии.

«Мы почувствовали подземный толчок, типа небольшого землетрясения, а потом, через секунды 3-4, была вспышка над зданием четвертого блока… Пожар мы сразу не обнаружили. Через несколько минут появились пожарные машины на территории… Тогда мы начали соображать, что что-то произошло» (из воспоминаний аппаратчика азотно-кислородной станции Николая Бондаренко*).

Первыми ликвидаторами стали местные пожарные расчеты: 19 единиц техники и 69 человек. Шестеро из них скончались от ожогов и острой лучевой болезни. Но огонь не вышел за пределы крыши машинного зала и реакторного отделения.

«Из нашего караула погиб только [лейтенант пожарной службы Владимир] Правик. Остальные пять человек… – ребята из шестой городской части. Так получилось, что они первыми начали тушить [пожар] над реактором» (из воспоминаний старшего пожарного караула Владимира Правика Леонида Шаврея*).

«В жизни как бывает? Пока не ткнешь пальцем – никто даже не шевельнется... Здесь этого не было… Все чувствовали напряжение, чувствовали ответственность… Ни один не дрогнул… Ни слова, ни полслова… Все выполнялось бегом» (из воспоминаний начальника военно-пожарной части № 2 Чернобыльской АЭС майора Леонида Телятникова*).

Вместе с пожарными работали и сотрудники станции. Они пытались охладить реактор и обесточить системы, чтобы не возникли новые очаги возгорания и не произошли повторные взрывы.

«Из-за многочисленных повреждений трубопроводов и конструкций зданий постоянно происходили короткие замыкания… [Из-за этого] я приказал отключить механизмы и разобрать электросхемы с тем, чтобы обесточить максимальное количество кабелей… Приказал также слить в аварийные цистерны масло турбин и вытеснить водород из электрических генераторов… Если бы [персонал станции] не сделал то, что сделал, без сомнения, возникали бы новые пожары… [Те, что] возникли при взрыве… вывели из строя две пожарные части… Кто бы и какой ценой ликвидировал новые?» (Из книги «Чернобыль. Как это было», написанной заместителем главного инженера Чернобыльской АЭС Анатолием Дятловым. В суде его признали одним из виновных в аварии, но сам он настаивал, что причиной стали недоработки во время возведения станции.)

Чернобыльцы часто пишут, что в первые часы после ЧП важным фактором стал личный героизм ликвидаторов.

«[Инженеры пошли на место взрыва] не под приказом, без всякой расписки, не зная истинной дозовой обстановки. Поступили так, как подсказывал профессионализм… Может, еще высокая комиссия и скажет: "А зачем вы туда поперлись?"» (из воспоминаний старшего инженера по эксплуатации реакторного цеха № 1 Аркадия Ускова*).

«Ни один не выдавал себя за праведника... Были… и те, что возможность заработать ставили высоко. Но… вот среди первых [ликвидаторов] про деньги разговоров не было… В их глазах потери не могли окупиться ни тысячами, ни десятками тысяч рублей» (из воспоминаний журналиста Александра Тертычного, наблюдавшего за шахтерами на ЧАЭС****).

Что происходило после тушения пожара

В первые недели специалисты занимались радиационной разведкой. Выясняли, какие территории пострадали, а какие – пригодны для нахождения и перевозки людей.

«Первым делом в Чернобыле «радиационно разведывали» территорию АЭС, населенные пункты, дороги. Потом по этим данным населенные пункты с высокими уровнями эвакуировали, важные дороги до тогда терпимого уровня отмыли, знаки «Высокая радиация!», где надо, поставили (они очень нелепо смотрелись, эти знаки, внутри самой зоны, писали б уже «Особо высокая радиация!», что ли), на АЭС те места, где люди скапливаются и передвигаются, наметили и отмыли» (из книги командира взвода радиационной разведки Сергея Мирного «Живая сила. Дневник ликвидатора»).

«Совершенно непонятно было – а где топливо? Сколько его выброшено наружу, сколько лежит внутри. Нужно было хотя бы как-то грубо оценить. Ясно было, что оно расплавилось и растеклось. Но куда и где его искать?.. Предстояло войти внутрь блока № 4» (из интервью академика Спартака Беляева ТАСС).

Простая процедура измерения радиации внутри так называемой Зоны считалась непредсказуемой и смертельно опасной.

«Когда работали в центральном зале, в том, что от него осталось… дозиметры бросали на шнурках, потом вытаскивали. Товарищ забросил дозиметр, а он застрял. В результате в попытке вытащить дозиметр задержался сам, пришлось ждать и сопровождающему (страхующему), так как в опасные зоны по одному ходить было нельзя» (из воспоминаний одного из чернобыльских дозиметристов Виктора Гайко**).

Параллельно с разведкой предприняли попытки снизить радиационный фон. Например, запаивали радиоактивную пыль полимерными растворами и засыпали поврежденный реактор бором и свинцом.

«Начиная с 27 апреля в течение многих дней переброшенные из Афганистана лучшие военные летчики бомбили разрушенный реактор самыми разными материалами. Эти материалы должны были попасть в открытую взрывом вертикальную шахту реактора, туда, откуда вырывался белесый дым, и стать барьером на пути ядерной, радиационной и тепловой опасности. Прежде всего бросали материалы, содержащие бор… Глина, песок, доломит. Всего 2600 т за первые дни… Бросали металлический свинец в самых разных изделиях – дробь, болванки и т. п. Свинец должен был расплавиться… и тем самым взять на себя часть выделяющегося тепла» (из книги главы лаборатории по изучению проблем Чернобыля Курчатовского института Александра Борового «Мой Чернобыль»).

«Когда разговаривал со мной [академик Анатолий] Александров, он очень долго не понимал, зачем и почему нужен свинец… По моим первым оценкам и прикидкам была заказана партия в 200 т, но… 200 т никаких проблем не решают. По настоящему надо было бы… назвать цифру в 2000 т… Он выслушал меня (мне казалась эта цифра очень большой и трудной для государства – за какие-то сутки или двое доставить такое количество) и, как я потом узнал, … [он] заказал 6000 т свинца, потому, что полагал, …что лучше [испытывать] избыток, [чем дефицит]» (фрагмент магнитофонной записи академика Валерия Легасова, сыгравшего значимую роль в ликвидации последствий).

Постепенно ликвидаторы возвели защитные барьеры рядом с водоемами, вывезли зараженный грунт и мусор.

«За нами была закреплена южная зона – начиная с так называемой «Красной площади», где до аварии были хорошие цветники, а к моему приезду – гималайские горы бетона, металла, техники, земли… За 24 дня «Красную площадь» с гималайскими горами сделали ровной, вывезли весь грунт зараженный… [Возле блока № 4] пришлось нам дедовскими способами – вениками – подметать все это, собирать с помощью трактора «Беларусь», потом сгребать лопатами и сбрасывать в контейнеры... Но ни одного случая получения радиации сверх нормы не было, мы.. старались не «пережигать» людей» (из воспоминаний командира 21-го полка войск химзащиты полковника Александра Степанова*).

Главным вызовом стал радиоактивный графит, который запредельно фонил и выводил машины из строя, мешая возведению защитного саркофага. По воспоминаниям, его собрали и сбрасывали назад в разрушенный реактор.

«Заметно выделяются обломки правильного квадратного сечения. [Коллега] Орлов именно потому меня и позвал, чтобы я посмотрел на эти обломки. Это же реакторный графит!... Разум отказывается верить, что случилось самое страшное, что могло произойти» (из воспоминаний старшего инженера по эксплуатации реакторного цеха № 1 Аркадия Ускова*).

«Графит мы убирали обычными лопатами. Отправляли туда всех – запасников, срочников и офицеров… Забежал по лестнице, выскочил на крышу, скинул несколько кусков графита и обратно. Минута максимум, а потом следующий пошел» (из воспоминаний командира взвода в роте спецобработки Юрия Усольцева**).

После этого над реактором из металла и бетона возвели саркофаг, который официально назвали «укрытием». Работы провели в кратчайший срок, за шесть с половиной месяцев. Порой применяли рискованные методы.

«Необходимо было найти опоры для новых несущих конструкций… Проектировщикам, монтажникам и инженерам приходилось неоднократно подниматься в защищенной кабине – «Батискафе», который цепляли к стреле крана (что на стройках категорически запрещено), и осматривать место опоры» (из воспоминаний специалиста по теплоизоляции, одного из ликвидаторов последствий аварии Елены Козловой**).

От ГАИ до Леонтьева: кто еще стал ликвидатором

Чаще всего ликвидаторами называют экстренные службы и армию (задействовали 210 воинских частей), научные кадры и инженеров-атомщиков (поучаствовали свыше 7000 лабораторий и санэпидемстанций). Но в Зоне работали представители многих других профессий – например, операторы и фотографы, милиционеры и строители дорог, шахтеры и артисты.

«104 человека трое суток непрерывно прокладывали дорогу в 1,5 км. Мы видели только темную ленту. И как-то не приходило в голову, что движемся по пути, каждый метр которого уложен в самые тяжелые и опасные дни… Въезд на обочины дорог категорически запрещен. Там – злосчастная пыль. Полосы по обе стороны асфальтового полотна поливают составом. Он образует пленку, закрепляет верхний слой грунта. Но и этого все-таки недостаточно. Дорожникам сказали: вообще уничтожьте обочины» (из сборника очерков и статей корреспондентов «Известий» и «Московских новостей» Андрея Иллеша и Андрея Пральникова «Репортаж из Чернобыля. Записки очевидцев». Последний скончался от последствий облучения в 1997 г.).

«Фотографы и видеооператоры... шли вместе с разведчиками в темноту разрушенного блока… Завертывали фотоаппараты в свинец, чтобы от излучения не покрылась вуалью фотопленка, брали с собой приборы для освещения и тащили эту тяжесть на высоту двадцатиэтажного дома, во многих местах поднимаясь бегом. Остальные члены группы, вернувшись с блока, могли помыться и хотя бы немного отдохнуть, а для фотографов начиналась новая, ответственнейшая работа – проявление и печатание снимков… На следующий день надо было лететь на вертолете и, …высунувшись из кабины, снимать блок… Но на проявленных фотографиях, кроме неба с пушистыми облаками, ничего не проявилось» (из книги главы лаборатории по изучению проблем Чернобыля Александра Борового «Мой Чернобыль»).

«Было предложение: не хотите ли вы съездить отработать концерт для ликвидаторов чернобыльский аварии? Как же не хочу? Хочу! И я поехал – так же как в свое время в Афганистан… В зоне чернобыльской катастрофы я дал два концерта: в поселке Зеленый Мыс, где непосредственно жили ликвидаторы, прямо в открытом поле, а на следующий день – в Чернобыле в ДК, который располагался в километре от реактора… Мне дарили охапки цветов. Никто не предупредил, что цветы нельзя, что это смертельно опасно. Я брал... Ведь цветы были свидетельствами зрительской любви» (из интервью певца Валерия Леонтьева RT).

От острой лучевой болезни в первые три месяца после аварии погиб 31 человек. В общей сложности в ликвидации последствий катастрофы на Чернобыльской АЭС приняли участие около 600 000 человек, но точные цифры неизвестны.

«Не было никаких документов, потому что писали: «Лейтенант Иванов, и с ним команда 10 человек». Что это за команда, поименно, пофамильно – там никого не прописывали… что в итоге сыграло интересную роль в получении удостоверения – меня заставляли доказать, что я там был» (из интервью актера Алексея Нилова платформе «Смотрим»).

«Лепестки» и шапочка из бумаги: чем экипировали ликвидаторов

В первые дни основными средствами защиты стали тканевые респираторы и пластиковые бахилы.

«Каждому выдали по два плоских конверта – внутри них «лепестки», легкие респираторы, закрывающие нос и рот специальной тканью, называющейся по имени своего изобретателя – тканью Петрянова. Чтобы надеть «лепесток» правильно, нужна либо хорошая инструкция, либо живой пример… Еще долго я не умел им пользоваться, а научившись, десятки, если не сотни раз пытался научить других, особенно молодых солдат, сбивавших радиоактивный бетон отбойными молотками среди густой пыли» (из книги главы лаборатории по изучению проблем Чернобыля Александра Борового «Мой Чернобыль»).

«Последняя остановка в коридоре [перед АЭС]. Кто-то уже дал этому месту название – «станция Бахильная». Бахилы – пластиковые чулки разового пользования, которые надевают поверх обуви перед выходом в Зону. На обратном пути их надо здесь же снять, чтобы в здание АЭС не тащить лишнюю «грязь». Для забывчивых плакат: «Снять бахилы!» (из воспоминаний журналиста Александра Тертычного, наблюдавшего за работой шахтеров на ЧАЭС****).

Но многие пренебрегали и этими нехитрыми средствами защиты.

«В городе можно практически безошибочно сказать: человек в респираторе – новичок. У «старожилов» маска опущена под подбородок или задрана на лоб. Медики, правда, предупреждают: это лихачество» (из сборника Андрея Иллеша и Андрея Пральникова «Репортаж из Чернобыля. Записки очевидцев»).

«Бахилы бы значительно облегчили мое состояние, защитили бы ноги от страшных ожогов, до сих пор не прошедших… Респираторы так и проносил в кармане – один надел, где-то в пар попал, уже не дышится, сбросил и больше не надевал» (из книги заместителя главного инженера станции Анатолия Дятлова «Чернобыль. Как это было»).

Некоторые ликвидаторы использовали собственные и часто сомнительные варианты защиты.

«Разговор с крановщиком Владимиром Елышевым, одним из тех, кто эвакуирует технику из зоны высокой степени поражения, начался с обсуждения защитных свойств материалов. Он считает, что в этих условиях и при такой погоде лучше всего шапочка из плотной бумаги. Такой и пользуется на работе: голове легче, не жарко. Бумага так бумага, главная задача – уберечься от пыли» (из книги Андрея Иллеша и Андрея Пральникова «Репортаж из Чернобыля. Записки очевидцев»).

По некоторым из свидетельств, самым ценным техническим прибором стал исправный дозиметр.

«Многие из [дозиметров] либо не были заряжены, либо людям не объяснили, как ими пользоваться и когда их нужно заряжать. Мы могли только корить себя за то, что не установили вокруг станции внешние автоматические дозиметрические устройства, которые бы записывали данные о радиационной обстановке» (из книги заместителя главного инженера станции Анатолия Дятлова «Чернобыль. Как это было»).

В его отсутствие полагались на ощущения.

– Человек не чувствует радиации, всегда во всех учебниках на всех лекциях говорится – без вкуса, без цвета, без запаха…

– Это на лекциях. Потому, что лекторы задержались в Москве и всё никак не доедут до Чернобыля. Большие поля имеют свой запах. И если его почувствуешь, никакого геройства не проявляй, а быстро-быстро сматывай удочки.

– Чем же они пахнут?

– Озоном. Первая заповедь: бойся запаха озона… Там, где он есть, поля в сотни и тысячи рентген в час (из книги главы лаборатории по изучению проблем Чернобыля Александра Борового «Мой Чернобыль»).

Из техники востребованными также оказались простейшие фонари и лопаты, а вот сложные механизмы часто оказывались бесполезны.

«Главным инструментом шахтеров стали отбойный молоток и лопата… Понятно, что породу из-под фундамента [реактора] нельзя выгребать всю подряд – иначе здание с ядерной начинкой просто провалится. Значит, грунт надо вынимать узкими полосками и пустоту тут же заполнять бетоном. Для такой работы никакой из существующих комбайнов или комплексов не годится» (из воспоминаний журналиста Александра Тертычного, наблюдавшего за работой шахтеров на ЧАЭС****).

«В то время многие полосы газет пестрели заголовками типа «Робот идет по блоку», «Создатели роботов – героям Чернобыля», «На помощь пришла наша передовая робототехника» и т. п. В ответ на мои расспросы, где именно можно увидеть нашу передовую робототехнику, получил совет катиться вместе с ней к… Скоро я убедился, что оценки соответствуют действительности… Они либо застревали в развалинах, либо… в огромных радиационных полях… механизм «сходил с ума»... Первым успешно действующим роботом [стал] детский игрушечный танк... Его переоборудовали: заменили кабель на более длинный (около 10 м), …поставили наверх дозиметр, измеритель температуры» (из книги главы лаборатории по изучению проблем Чернобыля Александра Борового).

Людей, которые собирали графит на крыше реактора, по злой иронии прозвали «биороботами» – из-за невероятной нагрузки на организм и объемных защитных костюмов.

Каким был быт ликвидаторов

Местные жители в основном покинули окрестности Припяти и Чернобыля, но ликвидаторы не только работали там, но и жили.

«Общежитие (оно же одновременно и лаборатория) ИАЭ размещалось в гинекологическом отделении Чернобыльской городской больницы… Стояли столы и другая мебель из нержавеющей стали, стены и потолки были окрашены белой масляной краской. Существовало два душа и ванная комната. Почти идеальные условия для дезактивации. Еще долгие годы этот корпус называли не «лабораторный» (каким он постепенно стал), а «гинекология» (из книги главы лаборатории по изучению проблем Чернобыля Александра Борового).

На всей территории действовал строгий режим гигиены. В местной химчистке работала специальная прачечная по обработке одежды. Но дело не только в ней.

«Мы много говорим и пишем о необходимости экономить воду – и совершенно справедливо. В Чернобыле, на станции, в базовых лагерях, где отдыхают смены, экономить ее – непозволительно. Душ перед сменой, душ перед сном, стирка – только вода избавляет от радиоактивной пыли» (из книги Андрея Иллеша и Андрея Пральникова «Репортаж из Чернобыля. Записки очевидцев»).

«Перед входом в каждую столовую в Чернобыле, как и перед всеми штабами, кинотеатром, клубом, – различного устройства приспособления для мытья обуви: где мелкие корытца, где резиновый шланг, где вода струится каскадом по каменным ступеням. Всех посетителей обследуют дозиметристы, проверяющие и обувь, и одежду. Однако за все время я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь не прошел контроль» (из книги Андрея Иллеша и Андрея Пральникова «Репортаж из Чернобыля. Записки очевидцев»).

Такие процедуры доводили до автоматизма.

«Летом 1986 г. коллега, мой тезка, вернулся из командировки. Тогда еще «грязно» было даже там, где мы жили, поэтому по многу раз переодевались. Подушки, белье тоже «грязные» были. Приехал товарищ домой, жена ему дверь открыла, а он встал в коридоре, достал мешок, тут же на коврике разделся, вещи в мешок, и уже босиком в трусах пошел в квартиру» (из воспоминаний одного из дозиметристов Виктора Гайко**).

Продукты питания чернобыльцам – от овощей до газировки – завозили, но готовили в местной столовой.

«Женщина в Чернобыле... Словно кошмарный сон, преследует меня видение самого обычного заурядного учреждения в Зоне: столовой. Единственной в мире. Местные остряки метко окрестили ее «кормоцехом». Развернутая в большом цехе бывшей чернобыльской станции техобслуживания автомобилей, эта суперстоловая могла одновременно принять и вкусно накормить 600 человек (а еще 300 стояли в быстро продвигавшейся очереди)… Потрясала черная одинаковость мужиков в бушлатах и комбинезонах, ватниках и спецовках, в чепчиках, «афганках» и беретах, молча уминающих свой обед, – у всех у них были не только одинаковые костюмы, но и, казалось, одинаковые лица – серые от усталости и тревоги… В этом угрюмом мире… особенно трогательно выглядели милые [работницы кухни]» (из воспоминаний писателя и эколога Юрия Щербака в книге «Чернобыль»).

«Кстати, в столовой был забавный случай. Людей там всегда было много, всегда радио работало. И вот диктор читает лекцию о продуктах, которые способствуют выведению радионуклеотидов из организма человека, и в том числе диктор говорит: «Помогают выводить радионуклеотиды спиртосодержащие продукты, вино». В столовой мгновенно наступила тишина. Ждут. Что же скажет дальше? Диктор после небольшой паузы продолжил: «Но употреблять спирт и вино нельзя». Опять небольшая пауза: «Потому что они вызывают опьянение». Вся столовая утонула в смехе» (из книги Александра Купного «Чернобыль. Живы, пока нас помнят»).

Местная столовая стала местом притяжения не только для людей.

«Ко времени обеда или ужина у столовых собирались немногочисленные брошенные животные – собаки, кошки, куры. Позже всех осторожно подбиралась лиса. Ее любили и не давали собакам обижать. Мне казалась очень странной походка этого животного, она ходила мелкими и робкими шажками, все время крутила головой. Только позднее я узнал, что лиса – слепая» (из книги главы лаборатории по изучению проблем Чернобыля Александра Борового).

Товары первой необходимости и поставляли, и продавали.

«А автолавки торгуют почти неделю: мыло, зубные щетки, сигареты, печенье и прочие мелочи – мало ли что нужно мужчинам, живущим вдали от дома» (из книги Андрея Иллеша и Андрея Пральникова «Репортаж из Чернобыля. Записки очевидцев»).

* приведены в книге «Чернобыль» писателя и эколога Юрия Щербака.

** опубликованы «Росатомом» и сайтами подразделений МЧС.

*** приведены в сборнике очерков и статей корреспондентов «Известий» и «Московских новостей» Андрея Иллеша и Андрея Пральникова «Репортаж из Чернобыля. Записки очевидцев».

**** приведены в составленной Вадимом Шкодой книге «Чернобыль: дни испытаний».