Владимир Легойда: «С христианской точки зрения целью семьи является любовь»

Семья – самая важная ценность для россиян. Во всяком случае, ВЦИОМ пришел к выводу, что именно она служит опорой и компенсирует внешнюю нестабильность последних лет. Несмотря на высокое значение этого института, он претерпевает существенные изменения. Например, молодые поколения все чаще выбирают не брак – сожительство, а решение о рождении детей принимается позже. В результате появление семьи становится не отправной точкой взросления, а его завершением. К Международному дню защиты детей и Всемирному дню родителей «Ведомости» спросили у председателя Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ Владимира Легойды, действительно ли трансформировалось понимание семьи, что необходимо для продвижения ее как ценности и как Русская православная церковь помогает парам в трудных жизненных ситуациях.

«Выпрыгнуть из картины мира и культурного контекста человек не может»

– Изменения, которые вы упомянули, связаны не столько с тем, что сам человек поменялся, а во многом с культурно-историческим контекстом. Сильно упрощая, можно сказать, что в прошлом у брака почти не было альтернатив. До того как женщины получили доступ к образованию и профессиям, какие были варианты? Женщина не могла ничего откладывать на потом – этого «потом» не было. У нее была необходимость вступить в брак. Она разрешалась только тогда, когда ее родители договаривались с родителями потенциального жениха о том, что брак состоится. Но это не значит, что женщина была другой – другими были условия жизни.

В вашем вопросе представлена оппозиция: самореализация и семья. Опять же, раньше ее не было, культурные нормы поменялись. Например, еще совсем недавно, в моем детстве (вторая половина 1970–1980-х гг.), было иное представление: если человек несемейный, он не «самореализован». Помню, как-то мы с другом классе в 8-м или 9-м разговорились о будущем. Я поинтересовался у него, собирается ли он жениться. А он мне ответил: «Разве это вопрос?» В порядке вещей был прорисованный трек: сначала идем в школу, потом поступаем в институт, а затем надо жениться. Это было социальной нормой.

Могу предположить, что семья как нечто обязательное в голове современного человека если не отсутствует, то присутствует совершенно не так, как присутствовала еще не так давно. Приведу другой пример из жизни. Как-то раз я летел из-за океана – возвращался домой с очередной стажировки. В самолете разговорился со своей ровесницей, нам обоим было где-то лет 30. Помню, эта девушка сказала: «Смотри: я хорошо зарабатываю; мне нравится моя работа. Я живу, как мне хочется, и весь комплекс потребностей, которые я хочу реализовать и удовлетворить, я удовлетворяю. Зачем мне семья».

Опциональность, как вы говорите, – это нецерковная терминология. Вы предлагаете мне рассуждать с позиции, с которой человек в Церкви не рассуждает. Когда он становится христианином, у него возникает цель, которая в христианских терминах описывается как достижение Царствия Небесного. Иными словами, это главный вопрос жизни: что мне делать со смертью, как к ней относиться? Единственное, что мы знаем наверное о будущем, это то, что мы умрем. Главный вопрос, который практически любая религия пытается разрешить.

Христианин может идти по жизни двумя основными путями: монашеским и семейным. Вот такая опциональность. Можно стать монахом или монахиней. Это древнейшая традиция, которая восходит к началу IV века, она никуда не ушла. Если же человек остается в миру, то христианской нормой считается создание семьи, хотя это и не является требованием. Если человек ее не создаст, это не будет грехом или нравственным проступком. Просто без семьи тяжелее. А в ситуацию, которую вы формулируете, поставит себя человек, убежденный, что самореализация – это нечто противоположное созданию семьи.

За полвека моей жизни было много разных серьезных событий, но ничто меня так не поменяло, как отцовство. Ничто для моей самореализации не было таким важным, как появление детей. Как-то у меня спросили, согласен ли я с тем, что для женщины главное – материнство. Я сказал: «Согласен, но при одном условии. Если мы признаем, что для мужчины главное – отцовство».

Я бы «вырвал» такую формулировку вопроса о семье, как ученики вырывали плохое предисловие из антологии поэзии в фильме «Общество мертвых поэтов». Помните? Учитель Киттинг велел сделать им это. В предисловии книги поэзию оценивали с помощью математических графиков.

Сейчас мы обращаем огромное внимание на семейные ценности, это действительно важно и правильно. Мы стали говорить об этом, что называется, во весь голос. Но в то же время в медиа иногда транслируются противоположные смыслы. Я недавно смотрел российский сериал – не стану говорить какой, чтобы не рекламировать. В каждой серии у главного героя – новая девушка. Понятно, что это часть замысла режиссера: показать, что персонаж этакий современный Дон Жуан. Хорошие семейные ценности, правда?

– Нет, почему же? Можно, но делать это нужно аккуратно. Точно нельзя действовать лишь запретами. В самих запретах как таковых я не вижу ничего ужасного. Любая культура выстраивает красные флажки: разделяет, что можно, а что нельзя, определяет добро и зло. «Крошка-сын к отцу пришел, и спросила кроха: что такое хорошо и что такое плохо?» – это не просто детские стихи Владимира Маяковского. Это принцип построения культуры.

Флажки, конечно же, нужны. При этом осознанное и добровольное следование правилам намного круче, чем действия из страха запретов. Об этом еще у Конфуция написано в его знаменитых «Беседах и суждениях».

У каждого из нас есть свой «пунктик» в вопросе трансляции ценностей. Мой пунктик – триада «церковь, семья и школа», здесь созидается личность. В этой триаде школа – место, где можно побороться за человека и семейные ценности даже вопреки воздействию массовой культуры. Саму же массовую культуру можно подрегулировать. Сейчас эти попытки совершаются через систему грантов. Главное здесь следующее: там, где нужен скальпель хирурга, не нужно хвататься за топор. Это принципиальный момент.

В современном гуманитарном знании массовая культура перестала быть ругательством. Вопрос состоит в том, что конкретно транслировать через массовую культуру. Существуют большие технические возможности для потребителя в доступе к информации и, соответственно, в трансляции ценностей. Условно говоря, чтобы попасть в галерею Уффици, не обязательно лететь во Флоренцию. Чтобы послушать лекцию любимого профессора, не нужно ждать, когда он приедет в твой город. Все можно сделать онлайн.

– Искусство не дидактично. Линейно и напрямую оно ни к чему не призывает. Помню дискуссию с одним известным европейским режиссером. Имя называть не буду, поскольку он из недружественной нам сегодня страны. Он говорил, что нельзя так упрощать вопрос влияния кинематографа на человека – якобы достаточно какие-то модели транслировать в кино и они будут реализовываться в жизни. Но ведь они, безусловно, реализуются, и весь опыт Голливуда это подтверждает. Вопрос только – какие конкретно?

Я не хочу сказать, что если в каждом фильме начнут вставлять фразу «нужна большая многодетная семья, вступайте в брак, не откладывайте, рожайте», то у нас завтра изменится демографическая ситуация. Речь не об этом. Человек может считать себя сколько угодно свободным, самостоятельным, принимающим решение исключительно по своей воле без какого-либо давления и принуждения. Но выпрыгнуть из картины мира и культурного контекста он не может.

Кино и сериалы работают вдолгую. Они не дают рекламного, сиюминутного результата, но это не значит, что они не работают вовсе.

– Как минимум. Толстой, Достоевский и Чехов в свое время так удобрили почву, что во всем мире до сих пор на ней много чего произрастает. Когнитивный же диссонанс, который вы упомянули, скорее связан с коммерциализацией.

«У Церкви одна повестка, она написана в I веке нашей эры»

– Они просто символизма венцов не знают. Они думают, что венцы царские, а они ведь еще и мученические. Но если серьезно, то, конечно, не в том смысле, что брак – это сплошное мучение, а в том, что мученики свидетельствовали своей жизнью веру во Христа, так и супруги свидетельствуют свою веру через брак.

– Когда апостол Павел пришел в Афины, он пошел на центральную площадь, где собирались люди. Тогда соцсетей не было, телевизора тоже, поэтому он направился в место, где все общались. С инструментальной точки зрения вообще ничего не поменялось. Патриарх об этом говорил многократно: просветительская миссия Церкви и служение должны осуществляться там, где люди общаются. Странно предпринимать какие-то усилия там, где их нет.

В свое время была острая внутрицерковная дискуссия, а надо ли нам заходить в соцсети и как. Думаю, вопрос решен. Мы должны не просто зайти, мы должны там обозначиться, в том числе сказать нашим детям: «Смотрите, опознайте нас, мы здесь с вами». Социальная сеть – это, конечно, не площадь в Афинах, и тип коммуникации другой. И вообще, тут есть над чем поразмыслить: не имеет ли эта коммуникация каких-то серьезнейших, как сказали бы философы, антропологических последствий. Но церковь давно и, в общем-то, активно осваивает эту площадку.

Другое дело, что сама площадка радикально изменилась. Закончилась эпоха мейджоров, т. е. огромных теле- и радиоканалов, которые вещали на сотни миллионов людей. Современное медиаполе – мозаика, где средний размер группы – несколько тысяч человек, несколько десятков тысяч человек. Мой любимый пример – правда, уже устаревающий, привожу его несколько лет: опрос 500 московских школьников выявил у них... 409 любимых блогеров!

– Справедливое уточнение... Коммуникация Церкви в общем-то эффективна и охватывает большое количество людей, но у нее есть другая сторона. Медийность может воздействовать и на священника. Патриарх всегда говорит: священник нигде и никогда не может перестать быть священником. Не нужно собирать лайки и просмотры вместо того, чтобы свидетельствовать о Христе.

Зайдите в храм, посмотрите, как сейчас выглядит проповедь. Вышел батюшка, и большая часть прихожан подняла правую руку вверх. Но не для того, чтобы совершить крестное знамение, а чтобы записать на телефон проповедь и разослать ее знакомым, выложить в соцсети...

Мы много говорим на эту тему с отцами. Бывают же ситуации, когда и священники начинают заигрываться – например, снимать уже почти игровые ролики. На последнем фестивале «Вера и слово» мне пришлось довольно жестко высказаться по этому поводу: священник и клоун – это разные профессии. Священник не актер, зачем снимать игровые ролики?

Когда-то мне один очень крупный телеменеджер сказал замечательную вещь: «Если ты показываешь человека в скафандре, который вышел в открытый космос, а он вдруг начинает быстро ручками или ножками перебирать, ты понимаешь, что он, скорее всего, не в невесомости находится». И возникает вопрос: «А он правда космонавт?» Одеяние священников, сколько бы лет ни прошло, – это некий скафандр, для которого есть естественное поведение». Мне этот образ очень нравится.

– Действительно, бывают ситуации, когда священник лишается сана за нравственные или дисциплинарные проступки. Он, не подчиняясь этому решению, продолжает записывать видео с беседами, а люди могут просто не знать, что он лишен сана. У нас есть список таких бывших священников, и мы предупреждаем о том, что они обманывают.

– Не готов с вами согласиться. У Церкви одна повестка, она написана в I веке нашей эры, называется Евангелие. Если кто-то, считая себя членом церкви, начинает транслировать другую повестку, если он отрывается от Евангелия, то к Церкви этот человек отношения не имеет.

– С этим есть сложности. Это тоже последствие медийности, когда каждый суслик – агроном. Человек вдруг начинает чувствовать себя экспертом по всем вопросам, просто потому, что у него 100 000 подписчиков.

– Мода на православие сильно лучше моды на пиво. Даже безалкогольное. Что смущает в такой моде? Это по определению вещь поверхностная. Но если человек пришел в храм на волне моды, священник, ответственный в том числе за работу с молодежью, должен сделать все, чтобы тот от моды перешел к более глубокому пониманию Церкви. Мы не боимся моды. Наша задача – конвертировать ее во что-то более осознанное.

Недавно Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет проводил опрос насчет количества верующих в стране – что оно вроде как снизилось. Думаю, надо уметь останавливаться в шаге от категоричных обобщений. Это, что называется, «сезонные» колебания. У нас нет общецерковной социологии посещаемости храмов, но в каждом храме после каждой литургии всегда точно знают, сколько человек причащалось, – ведется подсчет.

Сегодня эти цифры вновь вернулись к допандемическим временам и даже стали выше. В пандемию был спад по понятным причинам. Ее окончание и начало специальной военной операции ознаменовались притоком людей в храм. Это естественно, это человеческая природа. Когда тяжело, человек обращается к Богу, так было во все времена и всегда.

Людей в храмах становится больше. И неуклонно растет доля тех, кто воспринимает свою веру предельно серьезно, кто не просто при опросах ставит галочку в графе «православный», но прибегает к церковным Таинствам. Это именно те люди, которые понимают, что они делают в Церкви и зачем они здесь.

– Может быть, даже с формулировками опроса. Вот в 2007 г., кажется, Институт общественного проектирования проводил фундаментальное исследование «Вся Россия», в том числе о религиозной жизни в стране. В руководстве проекта был замечательный социолог Михаил Тарусин. В основе результатов лежали 15 000 face-to-face интервью. Это не просто 1500 человек по телефону опросить... (Хотя, как я слышал, выборка в 1500 сегодня считается релевантной.) Такое количество личных интервью, когда есть возможность задать уточняющий вопрос, – это серьезная история. Там, кстати, была убедительно показана связь между строительством храмов и ростом числа верующих. А храмы мы продолжаем строить и даже строим активнее, чем в нулевые годы. Это принципиальная позиция патриарха Кирилла и инициированная им программа.

«Пульс церковной жизни может биться прямо на лавочке возле храма»

– Несмотря на то что действительно мы говорим о духовно-психологической помощи, все-таки духовная и психологическая – это разные вещи.

По моему мнению, коммерческая психология, в которую приходят работать люди без образования, ничего, кроме негативного отношения, вызывать не может. Другое дело – академическая психология, представленная в ведущих университетах. У меня недавно вышла книга на основе выпусков программы «Парсуна», где собраны беседы с людьми из академического мира. Одно из интервью как раз с профессором Николаем Николаевичем Нечаевым, выдающимся отечественным психологом. Вот такие специалисты, как он, вызывают уважение.

Есть ситуации, когда священник может отправить человека к психологу. Бывает и наоборот – психолог может сказать: «Тут вам лучше поговорить с батюшкой». Если, например, студент очень сильно нервничает, не может справиться с волнением перед госэкзаменом, он может пойти помолиться – это всегда хорошо. Но если это волнение становится психологической проблемой, ему нужен специалист. В таком волнении нет нравственной составляющей. А вот если этот студент начинает размышлять над тем, дать кому-то списать или нет, здесь уже появляется нравственный момент и напряжение, соответственно, выше. В подобных вопросах с нравственной составляющей важнее фигура священника.

Что касается спецоперации, Церковь действительно очень много делает: и в Вооруженных силах, и в госпиталях... В последних некоторым раненым легче поговорить именно со священником, а не с психологом. В делах милосердия Церковь всегда внимательно относится к каждой ситуации и выясняет конкретные потребности людей.

Если военный, например, вернулся с передовой на короткий отпуск – это одна ситуация. Дома его ждут дети, которые знают и помнят веселого папу, а папа уже два года в окопах и не улыбается. В таких случаях священник пытается помочь снять возникающее напряжение между военнослужащим и его семьей.

Если мы говорим не об особой ситуации, а о поддержке семей в целом, то это ежедневная пастырская практика. На бытовые ситуации, в том числе связанные с семейной жизнью и воспитанием детей, у священника всегда особый взгляд. В таких вопросах пульс церковной жизни может биться прямо на лавочке возле храма, где священник сидит и разговаривает с прихожанином или прихожанкой после службы. У пастыря есть несколько основных задач: проповедовать, служить и осуществлять попечение о человеке. Священноисповедник Роман [Медведь] говорил, что задача пастыря – воспитать человека так, чтобы тот мог самостоятельно в сложной ситуации выбрать добро.

Для сложных ситуаций, связанных с семьей и родительством, у нас есть особые подходы. Например, дома для мамы, в которых в оказывается помощь женщинам с маленькими детьми в трудной жизненной ситуации и тем, кто только готовится стать мамой.

При участии Русской православной церкви открыто свыше 270 центров гуманитарной помощи и 87 приютов для мам и беременных женщин в кризисной ситуации. Они расположены в разных регионах страны – от Калининграда до Камчатки. Ежегодно тысячи женщин получают там гуманитарную помощь, временное проживание и консультации специалистов.

В приютах бесплатно принимают женщин со всей страны вне зависимости от гражданства и вероисповедания. Им оказывают любую помощь, которая необходима семье в трудной жизненной ситуации: предоставляют временное проживание, консультации и поддержку специалистов – юристов, психологов и социальных работников, дают возможность пройти медицинские обследования. Женщинам помогают наладить отношения с семьей, получить профессию и трудоустроиться. Они могут пройти полноценные курсы профессиональной подготовки, творческие и кулинарные мастер-классы. В центрах гуманитарной помощи семьи и одинокие женщины с детьми бесплатно получают одежду, коляски, кроватки, лекарства, продукты и средства гигиены.

1 июня, в День защиты детей, при московском храме Успения Пресвятой Богородицы в Останкине Русская православная церковь откроет новый дом для мамы и центр гуманитарной помощи. Там смогут одновременно проживать шесть семей с детьми. Срок пребывания в приюте определяется индивидуально – в каждом конкретном случае сотрудники «Дома для мамы» вместе с самой женщиной будут выстраивать персональный маршрут выхода из кризисной ситуации.

«Ты не можешь вести себя в храме как слон в посудной лавке»

– В обществе встречаются разные позиции по этому поводу, в том числе понимания и солидарности. Кстати говоря, другие традиционные религии России абсолютно солидарны с этой позицией – никто не поддерживает совершение абортов.

Острая реакция и непонимание – это следствие двух тенденций. Одна идет из Советского Союза, где аборт укрепился как медицинская процедура и социальная норма. Мы с этим не согласны, поэтому просим и настаиваем, чтобы из ФОМС вывели аборт как бесплатную медицинскую процедуру. Беременность же не болезнь. Операции нужны, когда человек болен.

Вторая тенденция – психология потребителя недружественного нам Запада со слоганом «мое тело – мое дело». Часто говорят, что в христианстве есть презрение к телу, но это не так. В отличие от многих других религий, возникших или существовавших вместе с ним в эпоху поздней античности, тело всегда воспринималось в христианстве не как темница души, а как храм души. Именно поэтому ты не можешь вести себя в храме как слон в посудной лавке, если можно так выразиться. Позиция Церкви состоит в том, что внутри тела женщины находится уже другое тело, не ее, но ее ребенка.

Одна из задач состоит в том, чтобы в публичном пространстве аборт перестал восприниматься как социальная норма. Поймите правильно – я не пытаюсь никого заклеймить. Мы понимаем, что есть пограничные ситуации, где, как говорится, чрезвычайно тяжело, язык не поворачивается что-либо говорить, – например, изнасилование. В них единственное, что мы можем сделать, – это плакать вместе с пострадавшей женщиной.

Расскажу вам историю про пастыря. Священник пытался отговорить прихожанку от аборта, но не получилось. Была очень тяжелая ситуация, он долго ее уговаривал, но не смог. Когда она в итоге сказала: «Я иду на аборт», он ответил: «Хорошо, я пойду вместе с тобой». Она опешила: как же он пойдет с ней? Он сказал: «А что, я тебя должен бросить сейчас? Ты в тяжелейшей ситуации. Я буду держать тебя за руку».

Ситуация была не из разряда «не хочу рожать». Она была тяжелейшая. Эта женщина колебалась, мучилась, плакала. В ответ на слова священника она разрыдалась и оставила ребенка. Важно: я не пытаюсь сейчас сказать, что это какая-то универсальная тактика. Он, может быть, другой женщине так бы не сказал или в другой ситуации так не поступил. Но он спас эту женщину и ее ребенка.

– Церковь занимает принципиальную позицию: аборты не должны производиться за счет налогоплательщиков, как принято говорить. Мы не хотим, чтобы на наши налоги совершались в том числе и аборты. Вместе с тем нам известно, что в частных клиниках нередко нарушаются законные нормативные меры, направленные на ограничение абортов: например, «день тишины», обязательная консультация с психологом, сроки ожидания перед процедурой. Эти требования призваны снизить количество искусственных прерываний беременности, но в частной практике их соблюдение зачастую формально или вовсе игнорируется. Поэтому мы считаем важным, чтобы частные клиники не занимались этим бизнесом – производством абортов. На наш взгляд, это может способствовать улучшению ситуации: сокращению числа абортов, более строгому соблюдению имеющихся ограничений. С радостью воспринимаем новости о том, что в том или ином регионе в частных клиниках больше нет такой «коммерческой услуги».

«Если ты живешь для себя, ты просто промахиваешься»

– С христианской точки зрения целью семьи является любовь. Дети – это плод любви. Не нужно христианскую семью превращать в, грубо говоря, ячейку по производству граждан. Христианский взгляд состоит не в этом. Если мы выдвигаем тезис «христианская семья – это только многодетная семья», то что это значит? Что бездетные семьи не являются христианскими?

Катехизис не определяет количество детей, при которых семья начинает считаться христианской. Но есть Божие благословение супругам: «плодитесь, размножайтесь, наполняйте землю» – его никто не может отменить.

Если Бог не дает детей, есть брошенные дети, которых можно принять в семью. Если, естественно, она к этому готова. Никто не будет говорить, что это обязательно и семья должна это сделать. Но всегда есть возможность, чтобы в семье появились дети, и не обязательно с помощью репродуктивных технологий. Почему же для Церкви естественна тема многодетной семьи? Потому что нет следования современной формуле «пожить для себя».

Что значит «для себя»? Греческое слово «амартия», которое на русский переводится как грех, еще означает «промах». Грешник – это тот, кто промахивается, кто бьет мимо цели. Если ты живешь для себя, ты просто промахиваешься. Если ты считаешь, что тебе с женой надо для себя 10 лет без детей пожить – ты бьешь мимо цели. Поэтому в теме многодетности Церковь, государство и общество естественные союзники.

– Тревожность – это штука, с которой, как говорится, вам к другому специалисту. Она всегда будет у людей в чем-то проявляться.

– Да.

В подготовке интервью участвовал Максим Иванов