Свобода есть свобода: культовые работы Эрика Булатова показали в Москве

В музейно-выставочном центре «Росизо» в Петроверигском переулке открылась выставка «Эрик Булатов. Избранные страницы». Это первая крупная ретроспектива после смерти легендарного художника (Булатов ушел из жизни в ноябре 2025-го), объединившая усилия ведущих госмузеев и частных коллекционеров. Экспозиция выстроена как серия «ключей» к пониманию булатовского метода: десять залов, посвященных свету, пространству, цвету, позиции зрителя, соотношению вербального и визуального. 

Булатов, с начала 1990-х гг. живущий в Париже, выставлялся в России редко. В одном из последних интервью он признавался, что за всю жизнь написал только одну картину с французским словом «liberté» – «свобода». «Для меня интересно и естественно работать с русским словом. Я все же остаюсь русским художником», – говорил он в интервью «Коммерсанту». Работы Булатова с его напряженным диалогом между словом и пространством, текстом и идеологией до сих пор остаются для массового отечественного зрителя вызовом. Нынешняя выставка – попытка если не пересмотреть, то хотя бы представить художника в новом свете. «Ведомости. Город» побывал на ее открытии. 

Текст и пространство 

В центре экспозиции – работы, которые позволяют проследить эволюцию булатовского метода от классического пейзажа к «конструкциям», где текст «вторгается» в изображение. Например, «Художник на пленэре» (1968) – портрет друга и соавтора Олега Васильева, парящего перед пейзажем на фоне геометрической абстракции. Здесь есть две важные составляющие: с одной стороны – узнаваемый человек, друг, почти семейная интимность (личное), с другой – отвлеченные геометрические формы, уход от реалистического изображения (формальное). Для конца 1960-х это был жест, полный надежды: казалось, что можно соединить свободу личного высказывания с языком современного искусства, не выбирая между ними. Другие работы – «Опасно» (1972–1973) и «Иду» (1975) – уже демонстрируют принципиально иную оптику: слова здесь не дополняют изображение, а вступают с ним в конфликт, меняя его природу.

Сам Булатов формулировал свою задачу предельно ясно. «Отношения пространства и плоскости и раньше были, я ими всегда занимался, но здесь отчетливо была для меня сформулирована проблема приоритета пространства», – сообщал он в интервью газете. Для него живопись была способом зафиксировать конфликт между тем, что он называл «причиной» – идеологической структурой, задающей горизонт, – и частным, лирическим переживанием. «Буквы эти как бы над городом проходят, уходят за горизонт. Там везде люди живут, конечно, но буквы идут сквозь все и сходятся в центральной точке горизонта с кремлевской башней. Я хочу сказать – вот причина, вот самое главное», – объяснял художник смысл своей знаменитой картины «Горизонт» (1971–1972). На выставке в «Росизо» «Горизонт» не представлен, но его логика прочитывается в работах, где текст и изображение образуют то самое «приоритетное пространство».

Особенно наглядно это в диптихе «Картина и зрители» (2011–2013) и «Лувр. Джоконда» (1997–1998). В первом случае посетители Третьяковской галереи стоят спиной к зрителю перед шедевром «Явлением Христа народу» Александра Иванова. Во втором – толпа туристов заслоняет Джоконду Леонардо да Винчи, оставляя лишь фрагмент знаменитой улыбки. Обе работы являются в некотором смысле интерпретацией того, как устроено наше зрение: оно всегда опосредовано институциями, историей, идеологией. Зритель оказывается в ловушке: он смотрит на тех, кто смотрит, и сам становится частью этой цепочки.

Живу – вижу

Отдельный зал посвящен поэзии Всеволода Некрасова, близкого друга и единомышленника Булатова. Инсталляция со стихами разных лет соседствует с графическими листами. Фраза Некрасова «Я, хотя не хочу и не ищу, живу и вижу» превращается у Булатова в «Живу – вижу» (1999) – белый текст на голубом небе, лишенный какого-либо нарочного усложнения. В другой работе – «То-то и оно» (2000) – художник превращает знакомую с детства присказку в головоломку. Черные буквы срываются с белого фона, улетая за линию горизонта, чтобы вернуться оттуда уже белыми на кромешно-черном фоне. Булатов затягивает зрителя в эту оптическую игру, где слова теряют свою однозначность, а само выражение «то-то и оно» требует отдельного осмысления. 

Здесь же уместно вспомнить и о поздних работах, которые на выставке представлены выборочно. В 2023 г. Булатов написал картину «Хватит!» – с красным восклицательным знаком на черном фоне. «Это то, как я воспринимаю сегодняшнюю жизнь. Живу и вижу. Хватит – с восклицательным знаком. Мне кажется, все сейчас примерно так говорят и думают», – рассуждал художник о смысле работы. Этой работы в «Росизо» нет – как нет и многих других поздних вещей, оставшихся за границей. 

Детская книга – зона свободы

Парадоксальным образом наиболее интересным разделом экспозиции оказывается тот, который посвящен книжной иллюстрации. В 1960–70-х гг. Булатов вместе с Олегом Васильевым оформил десятки детских книг: «Волшебные сказки» Шарля Перро, «Три поросенка», «Красную шапочку», «Диких лебедей». Кураторы выделили этот блок в отдельное пространство, и оно впечатляет особенно сильно именно потому, что здесь художник не был скован необходимостью говорить на языке идеологии. «Мне нравится, что мы с Олегом Васильевым делали всегда всю книжку от начала до конца, не отдельные рисунки, а весь текст был проиллюстрирован», – вспоминал Булатов. Это умение работать с целым, чувство структуры, диалог с литературным текстом станут основой его взрослой живописи.

В этом разделе нет двойственности, только чистая работа художника, который остается узнаваемым, даже когда рисует Золушку или Кота в сапогах. И здесь же – еще один важный смысловой слой: Булатов-иллюстратор показывает, что его метод не исчерпывается политическим содержанием, а связан прежде всего с исследованием языка изображения и границ видимого – это способ работы с пространством листа, с ритмом, с тем, как изображение взаимодействует с текстом. 

Наш современник 

Булатов принадлежит к тому редкому типу художников, которые меняют сам язык искусства и с этим же – оптику зрительского восприятия. В мире, где изображение и слово были разведены по разным регистрам – плакат агитировал, живопись воспитывала, бытовой пейзаж утешал, – он показал, что их конфликт и есть главный сюжет. Для послевоенного советского искусства это было тектоническим сдвигом. При этом Булатов не порвал с фигуративной традицией, как это делали многие неофициальные художники, предпочитавшие абстракцию. Он работал внутри классической живописи – с пейзажем, портретом, перспективой, – но заставлял ее говорить о том, о чем она молчала. 

В мировом контексте художник занял место рядом с ведущими концептуалистами, но его путь все же был особым. В отличие от западных коллег, он не уходил в чистую деконструкцию или языковые игры. Его метод вырос из конкретного исторического опыта: жизни в стране, где слово всегда значило предельно много.  

И все же парадокс Булатова в том, что его работы продолжают «не слушаться» экспозиционного сценария: лозунги не растворяются в эстетике, пространство не замыкается в подрамнике, а зритель неизбежно оказывается втянут в напряжение между словом и образом. Поэтому главный эффект выставки – в ее очевидном выводе: Булатов оказывается современнее собственного времени – как и полагается настоящему большому художнику.