«В воздухе жила тревога»: начало войны глазами деятелей культуры

Нападение гитлеровской Германии на СССР 22 июня 1941 г. положило начало самым трагичным событиям в истории страны. Как советские деятели культуры узнали о начале войны и какими были их первые эмоции – в подборке «Ведомостей»

Когда узнали о войне

Большинство граждан узнало о начале боевых действий в 12 часов 15 минут из радиообращения народного комиссара иностранных дел СССР Вячеслава Молотова: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!» Втягивание Советского Союза во Вторую мировую предвещали многие, но вторжения на его территорию не ожидал никто.

«21 июня меня вызвали в радиокомитет и предложили написать две антифашистские песни. Так я почувствовал, что война, которую мы, в сущности, все ожидали, очень близка. О том, что война уже началась, я узнал только в два часа дня. Все утро 22 июня писал стихи и не подходил к телефону. А когда подошел, первое, что услышал: война» (из книги «Разные дни войны. Дневник писателя» поэта и военного корреспондента Константина Симонова).

«В конце апреля 1941 г. я, как и многие мои друзья, призванные вместе со мной в армию [в 1939 г.], начал готовиться к демобилизации. <...> В ночь на 22 июня на наблюдательном пункте нарушилась связь с командованием дивизиона. По инструкции мы были обязаны немедленно выйти на линию связи искать место повреждения. Два человека тут же пошли к Белоострову и до двух ночи занимались проверкой. Они вернулись около пяти утра и сказали, что наша линия в порядке. Следовательно, авария случилась за рекой на другом участке.

Наступило утро. Мы спокойно позавтракали. По случаю воскресенья, взяв трехлитровый бидон, пошли с [сослуживцем] Боруновым на станцию покупать для всех пиво. Подходим к станции, а нас останавливает пожилой мужчина и спрашивает:

– Товарищи военные, правду говорят, что война началась?

– От вас первого слышим, – спокойно отвечаем мы. – Никакой войны нет. Видите – за пивом идем. Какая уж тут война! – сказали мы и улыбнулись» (из книги «Почти серьезно» артиста Юрия Никулина).

«22 июня 41-го г. в пятом часу утра я возвращался по пустынной Москве домой с очередной вечеринки [в честь окончания экзаменов]. Спустился по улице Горького на Манежную площадь и вдруг увидел огромный черный автомобиль посольства Германии, который несся со стороны Кремля. До сих пор помню флажок со свастикой, трепетавший на ветру. Я, по своей мальчишеской наивности, не придал этому эпизоду значения. Уже позже понял, что стал невольным свидетелем проезда немецкого посла фон Шуленбурга, который минутами ранее вручил Молотову меморандум об объявлении войны Советскому Союзу» (из воспоминаний актера театра и кино Владимира Этуша).

«Ефимов, механик, сын хозяйки нашей в Глухове, сегодня около двух дня вылез из клети и сказал: – Знаете или не знаете? – И увидев, что не знаю: – Сегодня в 4 утра фашистская Германия... и пр. И все полетело… Первое было, это пришло ясное сознание войны как суда народа: дано было почти четверть века готовиться к войне, и вот сейчас окажется, как мы готовились» (из дневника писателя Михаила Пришвина).

Война застала врасплох многих деятелей культуры, и в первые часы им приходилось принимать тяжелые решения.

«Что такое? Все говорят о войне, а мы спокойно идем за пивом. На станции увидели людей с растерянными лицами, стоявших около столба с громкоговорителем. Они слушали выступление Молотова. Как только до нас дошло, что началась война, мы побежали на наблюдательный пункт. Любопытная подробность. Ночью связь была прервана» (из книги «Почти серьезно» артиста Юрия Никулина).

«На днях в “Известиях” был помещен фотоснимок, подписанный так: “Деревня Грязи, Звенигородского района, после освобождения от немцев”. Это та самая деревня, откуда я 22 июня ушел на станцию и в переполненном поезде Звенигородской ветки поехал в Москву – являться по начальству. Семья моя еще оставалась на даче, но через несколько дней, уже без меня, переехала в Москву и была эвакуирована. На снимке ничего узнать нельзя: какие-то пожарища, торчаки обгорелых и полуобвалившихся печных труб – то есть то, что сливается с тысячами подобных картин, виденных в натуре и на таких же фотографиях» (из книги писателя Александра Твардовского «Родина и чужбина»).

«За пять дней до начала войны, 17 июня, я получил извещение из военкомата явиться для прохождения учебного сбора. 18 июня был мой последний цивильный вечер, а утром 19-го холодный металл стригущей машинки смахнул мои кудри в общую кучу. Очень не хотелось прерывать работу даже на срок учебного сбора. Кудри вырастут и даже будут еще лучше. А время жаль. Я напряженно работал последние годы и был одержим в творческих поисках <...> объявление войны застало в Великих Луках. Потрясение было невероятным. Даже мирные строительные бревна, сложенные на платформах встречных поездов, воспринимались как дула орудий. Закаты солнца казались недобрыми, зловещими. В воздухе, в летней тишине природы жила тревога и напряжение. С каждым часом поезд приближался к первому огню войны» (из дневников военного художника Николая Жукова).

Какими были первые мысли

Творческие люди испытывали разные эмоции: одним казалось, что война не предвещает большой беды, для других она стала жестоким напоминанием о том, как быстро кончается детство.

«Еще думалось, что немцам будет не так легко, что ведь... Одним словом, через несколько дней все будет видно: если наступление немцев будет задержано, то едва ли у них что выйдет, если же... Ничего не скажешь, суд скажет, все мудрые стали глупенькими перед этим судом» (из дневника писателя Михаила Пришвина).

«Дома я застал маму, которая разглядывала большую карту европейской части СССР, – у нас дома было множество карт, потому что я их любил и собирал. Я восторженно сообщил, что наконец-то началась война, мама странно посмотрела на меня и вышла из комнаты. А я сразу же подошел к расстеленной на столе карте. На ее глянцевитой поверхности остались два пятнышка. Следы маминых слез. И я понял – нет, не понял, а почувствовал, – что мое детство закончилось. Его провожали две маминых слезинки…» (из мемуаров писателя Бориса Васильева «Век необычайный»).

«Мне было семнадцать лет. Вдруг отворилась дверь, и вошла без стука наша соседка. Мы шумно ее приветствовали. Она сказала белыми губами:

– Вы что, ничего не слышали?

– Слышали, – сказал дядя Николай, – столько чего слышали... А что вы имеете в виду?

– Война, – сказала она.

– А-а-а, – засмеялся дядя Николай. – Таити напало на Гаити?

– Перестань, – сказала тетя Сильвия. – Что случилось, дорогая?

– Война, война... – прошелестела соседка. – Включите же радио!

По радио гремели военные марши. Я выглянул в окно – все было прежним. <...> Кто знал, что война так затянется?» (из автобиографического рассказа поэта и композитора Булата Окуджавы «Утро красит нежным светом…»).

«В репертуаре театра [Московского театра для детей] тогда шла пьеса Михаила Светлова «Двадцать лет спустя» о комсомольцах 20-х годов. Именно ее и играли на сцене 22 июня. Одно из действующих лиц – молодой обаятельный паренек – комсомолец Вася. Я играл в этом спектакле старика, который сообщает печальную новость: «Я сейчас видел... Там у киоска лежит убитый Вася». Это сообщение вызывает соответствующую реакцию у молодых героев пьесы: девушки плачут, едва сдерживают слезы парни. Так эту сцену мы играли всегда. 22 июня вопреки законам театрального искусства актеры плакали по-настоящему. Вместо персонажа спектакля они представляли молодого человека из реальной жизни. Плакали актеры на сцене, плакал зрительный зал… Уже несколько часов шла война! <...> В тот день искусство уступило место реальной жизни. Так для меня началась война» (из автобиографического очерка актера и фотохудожника Георгия Аргиропуло «В прифронтовом театре»).

«22 июня 1941 г. на сцену театра «Эрмитаж» влетел администратор и растерянно сообщил: началась война. Отменять концерт не стали, но вместо разухабистых песен стандартной программы музыканты пели песни времен Гражданской войны» (из воспоминаний эстрадного артиста Леонида Утесова).

«С негодованием, с гневом узнали мы о разбойном нападении германских фашистов на наши советские города. Не словами ответит наш народ врагу. Игрок зарвался. Его ждет неизбежная гибель» (из рассказа писателя и военного корреспондента Ильи Эренбурга «В первый день»).