Дарья Мороз: «Быть хорошим или плохим артистом можно где угодно»

Актриса, режиссер и продюсер Дарья Мороз – одна из ключевых фигур современного российского театра и кино. Лауреат премий «Ника», «Золотая маска» и ТЭФИ, она много лет служит в МХТ им. Чехова, активно снимается в кино и на телевидении и известна широкой аудитории по сериалам «Содержанки» и «Триггер». В новом учебном году под руководством Мороз открывается актерский специалитет в Московской школе кино (МШК; часть Университета креативных индустрий Universal University). В интервью «Ведомости. Городу» она рассказала, почему артисту необходим «чемодан с разными инструментами», чем сегодняшняя Москва отличается от города из сериала «Содержанки» и как отсутствие западных блокбастеров повлияло на российский кинематограф.

«Мои мечты всегда существуют на пределе»

– Безусловно, повлияло. В таких семьях «кинематографическая бацилла» передается с кровью. Но многое зависит и от родителей. Мои не запрещали, но и в восторге не были: сразу объяснили мне все сложности профессии, рассказывали, почему она не так безоблачна, как кажется со стороны. И все же, как любой ребенок, я должна была набить свои шишки. Я не была уверена, что получится, но вот я здесь. Так сложилась судьба.

– Нет, мне всегда казалось, что я не слишком талантлива. И это отчасти правда: я считаю, что мой талант – это трудолюбие. А еще – желание быть больше, чем ты есть.

У меня, наверное, «преодолевательный» характер. Мне нравится ставить сложные задачи и решать их, даже когда все вокруг говорят, что это невозможно. Поэтому мои мечты редко разбиваются: они всегда существуют на пределе. Мой принцип: если я иду в артистки – значит, должна стать лучшей. Если берусь за режиссуру – значит, сделаю все, чтобы было суперкруто.

Промахи, конечно, случаются, как у всех. Но меня они никогда не останавливают. Это сигнал, что нужно еще потренироваться и тогда будет попадание в десятку. Я не тот человек, который тратит время на расстройство. Получил плохую оценку? Ну и что? Если будешь неделю страдать, получишь следующую двойку, потому что вместо учебы занимался самокопанием. Плохая оценка ничего не значит, если ты действительно хочешь развиваться. Я это часто говорю и своей дочери. 

– Главный профессиональный учитель в моей жизни – безусловно, мой отец, режиссер Юрий Мороз. Вообще, семья определяет. Я с детства слушала разговоры папы и мамы о высокой планке профессии и об их учителях – Сергее Аполлинариевиче Герасимове и Тамаре Федоровне Макаровой. Так что отчасти их тоже считаю своими учителями. Конечно, мои мастера в Школе-студии МХАТ – Алла Покровская, Роман Козак, Дмитрий Брусникин. Но в равной степени я бы назвала Георгия Николаевича Данелию, у которого сыграла первую большую роль в кино. И Динару Асанову, хоть я и не была знакома с ней лично. Олега Павловича Табакова, с которым я партнерствовала много лет на сцене. И даже Леонид Гайдай для меня отчасти учитель, хотя мы не были знакомы, просто я дружна с его семьей. Костя Богомолов, с которым я очень много лет работала. И еще много имен: Александр Прошкин, Боб Уилсон, Тадаси Судзуки, Анатолий Васильев. Я очень горжусь, что в моей творческой биографии есть эти невероятные люди. 

– Скорее, я проводник в осознанное творчество. У меня накопился довольно большой личный творческий опыт, и последние несколько лет я применяю его на съемочной площадке. Сначала работала с артистами, потом стала шоураннером, теперь – режиссером. 

И мне важно, что в МШК этот опыт собирается в прикладную систему: мы не обсуждаем теорию профессии абстрактно, а сразу тестируем разные инструменты в кадре, в зале, в живых задачах индустрии. Несколько лет назад я преподавала в Школе-студии МХАТ, но сбежала оттуда. Тогда мне показалось, что ответственность чрезмерна: скажешь что-то не то, а студенты запомнят на всю жизнь. Сейчас я к этой ответственности готова.

С одной стороны, это эгоистический интерес. Как режиссер я получаю в кадр молодых артистов и вынуждена решать с ними проблемы, которые не решили в вузе. А с другой стороны, мне просто интересен этот энергообмен. В нашей профессии мы все друг у друга учимся.

– Все основные театральные школы построены на частных мастерских – Щука, Щепка, ГИТИС, Школа-студия МХАТ – каждая система когда-то была придумана конкретным режиссером под задачи своего времени. Театр и кино – живые виды искусства, они меняются каждую секунду. А классические учебные заведения, к сожалению, эти изменения не всегда улавливают. Система Станиславского – это база, алфавит, его надо знать. Но пытаться втиснуть подростка в систему, созданную больше ста лет назад? Это часто не работает. Ритмы другие, люди другие.  

Я могу прочитать «Моя жизнь в искусстве» (классическая автобиография Константина Станиславского, великого режиссера, актера и реформатора театра, создателя знаменитой «актерской системы». – «Ведомости. Город».) дома, для этого не нужно идти в институт. Вопрос в другом: куда выходит сегодняшний выпускник? В кино, на телевидение, в лучшем случае – в театр к хорошему режиссеру. Но ему на учебной скамье дали одну реальность, а он попадает в совершенно другую. И вот этот разрыв мы как раз хотим сократить. 

Мы хотим получить на выходе современного, многофункционального, умного артиста, который понимает разницу между сценой и съемочной площадкой, знает, как общаться с кастинг-директорами, что такое пробы, как разбирать роль самостоятельно. Артиста, который владеет максимальным количеством профессиональных инструментов в контексте современной индустрии и собирает портфолио в процессе учебы: киносцены, кино- и театральный шоурил, участие в перформансах и мультимедийных проектах. 

Мой папа всегда говорил: каждый артист должен написать свою книгу «Моя жизнь в искусстве». Сформировать собственную систему, которая будет работать именно с его организмом, с его инструментом. Для этого нужно попробовать разные методики, включая западные, а не замыкаться на одном мастере и одной школе. Ведь правил в актерской профессии нет, каждый должен их создать заново. 

Я прочувствовала это на себе. Лет через шесть после окончания института я поняла, что то, чему меня научили, перестало работать. Я была востребована, снималась, играла в театре – и вдруг встала на сцене и осознала: я делаю все по схеме, но я не живая. Я забита рамками одной школы и не могу через них пробиться к зрителю. Мне стало стыдно. 

И в этот момент я познакомилась с Костей Богомоловым, который предложил совершенно другой метод работы над ролью. И потом десять лет я постепенно расчищала эти завалы собственных установок и вспоминала, что такое живое дыхание на сцене. 

– Да. Режиссеры вообще редко договариваются, потому что каждый из них – отдельный мир. Каждый собирает команду, которая подходит именно под его миропонимание, под его ощущение профессии. Это абсолютно нормально. 

Папе, например, не всегда была близка методика «ничего не играем, просто существуем». Ему это казалось неинтересным. А для Кости, наоборот, табу – когда артист именно «играет», а не живет в органике. Разные режиссерские подходы. И вот молодой артист, которого мы надеемся воспитать, должен понимать: бывает по-разному. Он должен быть готов работать и с классиком, и с новатором. И при этом не потерять себя, свой инструментарий, свой организм.

Для меня режиссер – капитан корабля, только он знает, куда мы плывем. Моя задача – быть достаточно хорошим попутчиком, проводником его замысла. А замыслы бывают совершенно разные. Значит, и мой организм должен быть готов и к острой манере существования, и к статичной, и к тихой, и к танцу, и к мюзиклу. Для этого я должна понимать: есть разные подходы к материалу и какие-то мне подходят больше, какие-то меньше. Но я готова пробовать и то, и другое, и пятое, и десятое – оставаясь собой и набирая опыт из разных моментов своей творческой жизни.

– Это сложный вопрос. Актерская профессия ужасна тем, что она заставляет тебя максимально много заниматься собственной персоной. Ты должен быть эгоистом, нарциссом, постоянно крутиться вокруг своей внешности, ума, тела, своего психофизического состояния. Потому что ты настраиваешь свой личный «инструмент» под разные роли, под разных режиссеров, под разные спектакли.

С общечеловеческой точки зрения это не очень круто – превращаться в человека, зацикленного на себе. Кого-то это сводит с ума, кто-то удерживает баланс. Но я вообще не люблю спор, женское это или мужское ремесло. Мне кажется, важнее говорить о том, что эта профессия достаточно губительна для человеческой психики.

Среди артистов принято быть чуть больше, чем ты есть на самом деле. Это помогает в работе, но в обычной жизни создает сложности. В женской природе действительно больше заложено быть зацикленной на себе, а мужчина все-таки больше отдает энергию в мир. Но здесь по факту профессии зацикленность на себе – необходимость для всех. Главное – сохранить зазор. 

Артист – это не небожитель, это профессия. Надел рабочую одежду, пошел на работу, там я зациклен на себе. Снял одежду, вышел – я обычный человек. Тогда можно активно работать в профессии и оставаться адекватным. Одно другого не исключает. Как только ты это понимаешь, можешь уберечься от того, чтобы мир внутри тебя замкнулся на тебе. И мне важно, чтобы студенты учились в рамках безопасного учебного пространства. Могли ошибаться, искать, спорить, падать и снова пробовать, а не повторять чью-то «правильную» схему. Только так рождается живой артист, который не боится переходить от сцены к кинопроекту и при этом не теряет себя и может бережно к себе относиться.

«Я московская барышня» 

– Думаю, тут дело не столько в городе, сколько в ментальности, национальности и, главное, в подходе. Во Франции одна актерская школа, у нас совсем другая, в Штатах – третья, в Англии – четвертая. Вот это реально влияет.

Понятно, что житель большого города имеет возможность много смотреть: спектакли, привозные постановки, выставки, музеи. Это подпитывает кругозор, творческий потенциал, безусловно. Но быть хорошим или плохим артистом можно где угодно. 

– «Ночной дозор» (смеется.) Нет, шучу, конечно. «Содержанки» действительно были очень актуальны именно в контексте столицы – это правда. А сейчас не уверена, что есть такой проект. Мы в «Сексе до и после» попытались дать срез Петербурга, там что-то получилось. Но про Москву… Я не видела за последнее время картину, про которую хочется сказать: «Вау, это точно про нынешний город».

Думаю, причина в том, что Москва, которая была в «Содержанках», существовала довольно долго... А сейчас она ушла. Наступил переходный период. Это связано, безусловно, со временем и с происходящими событиями. Возможно, когда переход закончится и все устаканится, мы поймем, какие темы стали главными и про что сейчас город, – тогда и появится такой проект.

– Для меня Москва – город не для жизни, а для работы. Город бешеных ритмов, и я понимаю, почему многим в нем дискомфортно. Но именно поэтому мне в нем хорошо: мои внутренние ритмы несутся вперед на реактивной скорости. Я скучаю без Москвы, потому что здесь ощущаю это движение. Бурлящая история, какой нет нигде. Краски вокруг этого котла, конечно, меняются. Но ритмы не замедляются. Точно. 

– Да, все так. Я периодически там бываю: в детстве, пока были живы бабушка с дедушкой, потом на съемках. Но мне сложно долго находиться в Петербурге. Для меня он слишком размеренный, правда. Говорю же, я московская барышня. 

– Я люблю Камергерский и вообще всю локацию вокруг Большой Дмитровки, Школы-студии МХАТ, Художественного театра. С этими местами очень много связано. Еще люблю Покровку. Мне нравятся три вокзала – само по себе сосредоточение поездов. Очень нравятся все высотки. Еще очень люблю Кутузовский проспект. Он широкий, советский, мне там нравится. 

И еще я обожаю Сити – очень красивое индустриальное пространство с собственным лицом. Я там много работала, внутри классная инфраструктура, да и просто внешне нравится – такой гигант внутри города.

– Я почему-то не люблю Арбат. Совершенно не моя атмосфера, не мой вайб. Совсем. К «Патрикам» спокойно отношусь, но тоже не мое.

– Да много мест на самом деле. Я очень люблю Псков. Еще я люблю Берлин. 

– Только при условии, что могла бы там так же реализовываться творчески, как в Москве. Берлин достаточно быстрый, там много культурных событий, интересные театры, музеи. Но не факт. Потому что я достаточно рано поняла: те профессиональные возможности, которые есть у меня здесь, я не получу нигде. Это совершенно точно.

Вся моя творческая жизнь должна проходить здесь, в родных местах. Это пространство, где я понимаю ментальность, где понимают меня. Я знаю, о чем хочу говорить, и люди способны меня услышать. Для творчества это важнейшая вещь – люди, для которых ты играешь роли или делаешь кино.

«Понятие изоляции к кино неприменимо»

– Не могу отвечать за всех, но сборы в кинотеатрах показывают: да, интересно. Уход западных картин на самом деле очень хорошо работает на российскую индустрию. Где спрос – там и предложение. Кинотеатры нужно чем-то заполнять, соответственно, выделяются бюджетные средства на съемки. Появляются большие проекты на разные темы: спортивные драмы, сказки, военные картины, комедии.

Это здорово, потому что у нас очень много творческих, талантливых людей, способных на классный результат. И сейчас у них появилось больше возможностей это реализовать, чем когда рынок был перенасыщен западными фильмами.

– Нет, мне так не кажется. Есть интернет, есть телевидение: можно посмотреть любую картину из любой точки мира. Российскую, американскую, индийскую – любую. Кино – универсальное искусство. Именно поэтому оно так долго живет: оно существует на носителях. И старое, и новое. Понятие изоляции к кино, на мой взгляд, неприменимо.

С театром немного сложнее: он существует в моменте живого соприкосновения энергий: сцены, артистов и зала. Только в этой коллаборации происходит то самое волшебство, катарсис. Можно посмотреть запись спектакля, но ты скорее всего не получишь такого впечатления, как вживую.

А у кино другой язык. Оно существует только на экране, и именно экран создает магию кино. И эта магия универсальна для любого зрителя, в любом пространстве. Тот, кто хочет ее получить, – обязательно получит. На любом носителе: от смартфона до экрана в кинотеатре.

– У нас понимание авторского кино какое-то размытое. Почему-то принято считать, что авторское кино – это обязательно мрачняк, который никто не смотрит. А на самом деле, если вспомнить советскую и российскую кинематографию, авторское кино – это вообще все фильмы. И наш главный плюс именно в авторах: в режиссерах, операторах, композиторах, сценаристах.

Другое дело, что сейчас индустрия сместилась в сторону продюсерского кино. И часто возникает дисбаланс: у режиссера творческие цели, у продюсера – экономические. Договориться бывает непросто. Но мне кажется, лучшие картины рождаются именно в коллаборации. Когда есть классный автор и продюсер, который не только считает деньги, но и понимает в творчестве. Тогда получается то самое идеальное авторское кино: режиссер сохраняет свои идеи, а продюсер грамотно собирает команду, вкладывает ресурсы и дает картине максимальный охват. Это для меня лучшие примеры.

– Я пошла бы учиться на ювелира. Я вообще люблю делать своими руками, что-то, что связано с мелкой моторикой. Я и куклами занималась, и мультипликацией. Кстати, стать режиссером-мультипликатором – моя детская мечта. Я теперь ее в кино пытаюсь привнести. Иногда получается.