Хроника несбывшихся надежд: премьера «Дяди» в МТЮЗе

П етр Шерешевский — один из самых востребованных и плодовитых российских режиссеров, выпускающий по несколько спектаклей в год в разных театрах и городах. Идя на очередную его премьеру, понимаешь, что ждать: какие актеры и как именно будут играть, насколько сильно будет переработан сюжет оригинальной пьесы, как реалистичны будут декорации. Можно не переживать из-за дальности ряда и не бояться чего-то не увидеть — все равно все происходящее будет транслироваться на экраны.

В МТЮЗовской премьере «Дядя», поставленной по мотивам «Дяди Вани» и, как указано в программке, «как бы по Чехову», все эти обязательные составляющие выверены режиссером до миллиметра и отшлифованы до блеска. На сцене — все самые любимые актеры П. Шерешевского, его звезды. И это блестящий ансамбль, на который стоит идти специально. В нем все подстроились под метод режиссера, и это настоящее театральное гурманство, смаковать как отыгрывается каждая сцена. Смотреть на взятые крупным планом лица актеров, следить за внутренним миром их героев порой интереснее, чем наблюдать, как развиваются события на сцене.

Сцена из спектакляПресс-служба

А там — почти «День сурка». Стол в квартире киноведа Серебрякова всегда накрыт: неважно, какой повод собраться — поминки ли по жене профессора, свадьба ли с его ассистенткой Еленой Андреевной или же именины дочери Сони. Главное, что есть блины, селедка под шубой, водка «ЧеховЪ» и возможность каждому прокричать о своей неустроенности, крахе мечты, потерянных надеждах и безответной любви. Все равно никто не услышит и никто не поймет. Очень по-чеховски.

Войницкая (В. Верберг) здесь не мать дяди Вани, а его сестра-близнец, филолог, давно и безнадежно влюбленная в молодящегося нарцисса Серебрякова (И. Балалаев). Если бы ее взгляд мог метать реальные молнии, то от Елены Андреевны уже давно осталась бы только горсточка пепла.

Сцена из спектакляПресс-служба

Логопед Соня (Е. Михеева) страдает от безответной любви к соседу Астрову (М. Виноградов), врачу скорой помощи. А у того, по большому счету, нет ни мечты, ни цели, все разговоры о лекарстве от рака, над которым он работает, — лишь повод налить еще коньяка, забыть о разводе, оставшейся после него ипотеке и о беспросветной жизни в одной квартире с матерью.

В Елене Андреевне (П. Одинцова) нет ничего от чеховской красавицы-русалки. Так, тихая серая мышь, неудачница, вечно садящаяся не в тот вагон, несостоявшаяся ни в браке, ни в профессии. Связь ее и Астрова — что с той, что с другой стороны — случается от скуки, по инерции, без намека на чувства.

Сцена из спектакля: Войницкий Иван Петрович (И. Гордин)Пресс-служба

Дядя Ваня (блестящая работа И. Гордина) — талантливый математик, променявший карьеру ученого на унылую жизнь продавца помповых насосов. Ведь кто-то же должен содержать весь этот балаган! И его молчание — а он молчит большую часть спектакля, его взгляд, обращенный внутрь себя, говорит о страданиях и о тоске по бесцельно прожитой жизни гораздо больше, чем бурные монологи его близких.

И лишь соседке Марине (М. Зубанова), матери Астрова, работающей нянечкой в больнице, жить комфортно. Ей бы только примирить всех да успокоить, усадить за стол, за которым неважно, что праздновать.

Жанр спектакля заявлен как «сон в двух действиях», так что никто не удивляется, что перманентное застолье вдруг оборачивается кинолекторием. Грань между сценой и залом стирается, герои драмы вместе со зрителями смотрят финал Д. Джармуша «Мертвые не умирают» про зомби-апокалипсис и внимают профессору, красиво рассказывающему о заложенных в фильме смыслах. Но и после титров кино не заканчивается: на экране — квартира Астрова, крупный план, он и Елена Андреевна в кровати, черно-белое кино, новая волна и постмодернизм…

Сцена из спектакляПресс-служба

Ружье в спектакле обязательно выстрелит, правда, совсем не так, как написано у Чехова. Но вначале дядя Ваня выплеснет все, что в нем накопилось, все свое разочарование от жизни и ее неустроенности, весь крах своих надежд и мечтаний, всю безнадежность и бессмысленность существования. И этот большой взрыв, который рождался на глазах зрителей, на тех самых экранах, накапливая энергию в красноречивом молчании, — одно из самых точных прочтений этой чеховской пьесы.