Миф об укротителе дерева: юбилейная ретроспектива Степана Эрьзи в Москве

Д ля всех поклонников монографических выставок от команды кураторов Третьяковской галереи, открылась экспозиция деревянных скульптур Степана Эрьзи, весьма самобытного мастера, выразившего эстетические принципы модерна через органическую плавность природных материалов. Совместно с Русским музеем и Мордовским республиканским музеем изобразительных искусств имени С.Д. Эрьзи было собрано более 80 произведений, пожалуй, впервые за долгое время представленных в рамках единого проекта.

Фрагмент экспозицииФедор Лавров / ГТГ

Подобно Сергею Коненкову, еще одному не менее выдающемуся скульптору по дереву, Эрьзя провел четверть века за границей, работал в Италии, Франции и Аргентине, фактически ставшей для него второй родиной. Хотя одним из ключевых источников вдохновения для художника являлась культура родной Мордовии, в частности традиции эрзянского народа (отчего, собственно, и возникла такая «фамилия»), в его работах будто бы гораздо отчетливее проявляются влияния латиноамериканской культуры, что наглядно иллюстрирует ряд портретов аргентинцев и боливийцев, вырезанных из местных пород древесины – кебрачо, урундай, альгарробо. 

«Степан Эрьзя. Мифология скульптуры», новый выставочный проект, посвященный творчеству этого «укротителя кебрачо» – прозвище, данное скульптору в одной из ведущих газет Буэнос-Айреса – развернулся в залах 39–42 Новой Третьяковки на Крымском Валу, где некогда проходил «Путь на восток» (17 апреля – 28 сентября 2025). И если в случае с выставкой о роли Центральной Азии в контексте сложения русского авангарда зритель следовал по четко проложенному маршруту, делая остановки на «станциях» импровизированной Среднеазиатской железной дороги, то экспозиция скульптур Степана Эрьзи не демонстрирует никакого поступательного развития – ни стилистического, ни сюжетного. 

Фрагмент экспозицииФедор Лавров / ГТГ

Несмотря на тематическое разделение на три раздела – «Проживание истории», «Заложник красоты» (к слову, весьма специфической) и «Лица мира» – от выставки у зрителя будет перманентное ощущение дежавю. Портреты исторических и мифологических персонажей вроде «Сократа» (1940) или «Медузы » (1938), аллегорические композиции «Музыка Грига» (1936) и «Фантазия» (1927), как бы проступающие сквозь необработанную живую фактуру дерева, различные женские типажи – «Парижанка в шляпке» (1927), «Испанка» (1942), «Москвичка» (1953), и несколько ростовых фигур танцовщиц то и дело мелькают из зала в зал. Отдельные вещи свидетельствуют о явном влиянии скульптуры Микеланджело, которую Эрьзя наверняка видел и изучал во время работы в Италии: помимо ставшего отличительным для эрзянского мастера приема нон-финито, активный поворот в бюсте «Мужество» (1932), кажется, претендует на экспрессивные изгибы, как в знаменитых «Рабах» флорентийского скульптора. 

Фрагмент экспозицииФедор Лавров / ГТГ

Однако попытки подражания монументальной пластике статуй эпохи Высокого Возрождения не увенчались успехом, чего, в сущности, деревянная скульптура такого формата и не требует. На фоне множества отчасти «инопланетных» по своему виду изваяний, среди которых по-фольклорному анекдотично возникает голова дедушки Ленина, совершенно по-другому воспринимаются произведения небольшого формата, в которых куда более точно удается уловить квинтэссенцию творчества Степана Эрьзи. «Женский портрет» (1940), хотя и оказался помещенным в дальний угол экспозиции, все же стал заглавным символом выставки, а также две мраморные скульптуры 1918 года: «Сидящая девочка» как некий парафраз классической схемы древнеримского Spinario («Мальчик, вытаскивающий занозу») и «Скорбь», которая сделала бы честь самому Родену. 

Фрагмент экспозицииФедор Лавров / ГТГ

В целом создается впечатление, что весь этот материал нельзя лицезреть в чистом виде: он обязательно требует какого-то осмысленного сопоставления, как, например, это было на выставке «Сергей Конёнков и Степан Эрьзя: великие соратники, великие соперники» в Мемориальном музее-мастерской Коненкова в 2016 году. Чисто гипотетически, интересно было бы сравнить скульптуры этих двух мастеров с работами Беатрисы Сандомирской, чья персональная выставка недавно прошла в Галерее стран Европы и Америки на Волхонке. Тем не менее, перечисленные недостатки сложившейся экспозиции не умаляют вклад Степана Эрьзи в формировании совершенно особенного визуального языка русского модерна и его роль в становлении национального варианта модернизма.