Миф об укротителе дерева: юбилейная ретроспектива Степана Эрьзи в Москве

Д ля всех, кого еще не окончательно утомили монографические выставки от команды кураторов Третьяковской галереи, открылась экспозиция деревянных скульптур Степана Эрьзи, весьма самобытного мастера, выразившего эстетические принципы модерна через органическую плавность природных материалов. Совместно с Русским музеем и Мордовским республиканским музеем изобразительных искусств имени С.Д. Эрьзи было собрано более 80 произведений, пожалуй, впервые за долгое время представленных в рамках единого проекта.

Фрагмент экспозицииФедор Лавров / ГТГ

Подобно Сергею Коненкову, еще одному не менее выдающемуся скульптору по дереву, Эрьзя провел четверть века за границей, работал в Италии, Франции и Аргентине, фактически ставшей для него второй родиной. Хотя одним из ключевых источников вдохновения для художника являлась культура родной Мордовии, в частности традиции эрзянского народа (отчего, собственно, и возникла такая «фамилия»), в его работах будто бы гораздо отчетливее проявляются влияния латиноамериканской культуры, что наглядно иллюстрирует ряд портретов аргентинцев и боливийцев, вырезанных из местных пород древесины – кебрачо, урундай, альгарробо. 

«Степан Эрьзя. Мифология скульптуры», новый выставочный проект, посвященный творчеству этого «укротителя кебрачо» – прозвище, данное скульптору в одной из ведущих газет Буэнос-Айреса – развернулся в залах 39–42 Новой Третьяковки на Крымском Валу, где некогда проходил «Путь на восток» (17 апреля – 28 сентября 2025). И если в случае с выставкой о роли Центральной Азии в контексте сложения русского авангарда зритель следовал по четко проложенному маршруту, делая остановки на «станциях» импровизированной Среднеазиатской железной дороги, то экспозиция скульптур Степана Эрьзи не демонстрирует никакого поступательного развития – ни стилистического, ни сюжетного. 

Фрагмент экспозицииФедор Лавров / ГТГ

Несмотря на тематическое разделение на три раздела – «Проживание истории», «Заложник красоты» (к слову, весьма специфической) и «Лица мира» – от выставки у зрителя будет перманентное ощущение дежавю. Портреты исторических и мифологических персонажей вроде «Сократа» (1940) или «Медузы » (1938), аллегорические композиции «Музыка Грига» (1936) и «Фантазия» (1927), как бы проступающие сквозь необработанную живую фактуру дерева, различные женские типажи – «Парижанка в шляпке» (1927), «Испанка» (1942), «Москвичка» (1953), и несколько ростовых фигур танцовщиц то и дело мелькают из зала в зал. Отдельные вещи свидетельствуют о явном влиянии скульптуры Микеланджело, которую Эрьзя наверняка видел и изучал во время работы в Италии: помимо ставшего отличительным для эрзянского мастера приема нон-финито, активный поворот в бюсте «Мужество» (1932), кажется, претендует на экспрессивные изгибы, как в знаменитых «Рабах» флорентийского скульптора. 

Фрагмент экспозицииФедор Лавров / ГТГ

Однако попытки подражания монументальной пластике статуй эпохи Высокого Возрождения не увенчались успехом, чего, в сущности, деревянная скульптура такого формата и не требует. На фоне множества отчасти «инопланетных» по своему виду изваяний, среди которых по-фольклорному анекдотично возникает голова дедушки Ленина, совершенно по-другому воспринимаются произведения небольшого формата, в которых куда более точно удается уловить квинтэссенцию творчества Степана Эрьзи. «Женский портрет» (1940), хотя и оказался помещенным в дальний угол экспозиции, все же стал заглавным символом выставки, а также две мраморные скульптуры 1918 года: «Сидящая девочка» как некий парафраз классической схемы древнеримского Spinario («Мальчик, вытаскивающий занозу») и «Скорбь», которая сделала бы честь самому Родену. 

Фрагмент экспозицииФедор Лавров / ГТГ

В целом создается впечатление, что весь этот материал нельзя лицезреть в чистом виде: он обязательно требует какого-то осмысленного сопоставления, как, например, это было на выставке «Сергей Конёнков и Степан Эрьзя: великие соратники, великие соперники» в Мемориальном музее-мастерской Коненкова в 2016 году. Чисто гипотетически, интересно было бы сравнить скульптуры этих двух мастеров с работами Беатрисы Сандомирской, чья персональная выставка недавно прошла в Галерее стран Европы и Америки на Волхонке. Тем не менее, перечисленные недостатки сложившейся экспозиции не умаляют вклад Степана Эрьзи в формировании совершенно особенного визуального языка русского модерна и его роль в становлении национального варианта модернизма.