Статья опубликована в № 4883 от 23.08.2019 под заголовком: Максим Дунаевский: Успех – это очередь зрителей в кассу

Максим Дунаевский: «Успех – это очередь зрителей в кассу»

Композитор Дунаевский рассказывает об опенэйр-фестивале, объясняет, почему перестал писать хиты, и огорчается упадком музыкального образования

Однажды на гастролях, когда Максим Дунаевский сыграл знаменитое: «Пора-пора-порадуемся», его поблагодарили: «Как хорошо, что вы включили в программу песню своего отца [Исаака Дунаевского]». Дунаевский вспоминает об этом с улыбкой, но если серьезно, то в 2019 г. первое имя, которое приходит после фамилии Дунаевский, – уже Максим.

Дунаевский – автор песен более чем к 60 фильмам (самые известные – «Д’Артаньян и три мушкетера» и все продолжения «Мушкетеров» N лет спустя, «Ах, водевиль, водевиль...», «Карнавал», «Мэри Поппинс, до свидания!»), мультфильмам, мюзиклам. Поначалу он планировал быть академическим композитором, в Московской консерватории он учился у Дмитрия Кабалевского, Альфреда Шнитке, Тихона Хренникова. Но потом оказался в студенческом театре МГУ «Наш дом» и стал там музыкальным руководителем студии. А театром в тот момент руководили Марк Розовский, Илья Рутберг и Альберт Аксельрод. Так Максим Дунаевский стал писать музыку для театра, а позднее – для кино и эстрады.

Сегодня Максим Дунаевский – художественный руководитель Московской областной филармонии, почетный президент опенэйр-фестиваля «Подмосковные вечера. Лето. Музыка. Музей», член Союза кинематографистов, академик Российской национальной киноакадемии «Ника» и глава Фонда культурных программ им. Исаака Дунаевского, который оказывает поддержку молодым музыкантам.

– В одном из последних интервью вы говорили, что фестивалей много, как колбасы, но «не всякую колбасу вы едите и это не всегда определяется качеством колбасы». Почему такое сравнение?

– Всегда хочется простого сравнения. Если бы я начал сравнивать наш фестиваль, организованный музеем «Новый Иерусалим», Госоркестром России им. Е. Ф. Светланова и Московской областной филармонией, с другими фестивалями, то это долго и малопонятно. Ведь количество фестивалей ничего не определяет, определяет только их качество и наличие ниши, которую вы занимаете и которую зритель одарит своим присутствием. На самом деле, самое важное, что на концерт открытия фестиваля были проданы все билеты, а на следующие концерты нам пришлось достроить амфитеатр. Это огромное достижение. Это значит, что получилась наша «колбаса».

– «Докторская» или «Любительская»?

– Высочайшего качества!

– Я не просто так спросила про колбасу. Режиссер Адольф Шапиро однажды говорил мне про «потребительство» зрителя, который приходит в театр и относится к нему как к колбасе: «Дайте мне что-то знакомое». А ведь искусство в том числе – территория неизведанного.

– У нас искусство странным образом приравняли к услугам, и это записано, к сожалению, в нашем культурном законодательстве, где говорится, что мы оказываем услуги. Если так судить, то тогда мы действительно ничем не отличаемся от торговой точки, от колбасы, о которой мы говорим. Увы. Но на самом деле то, что мы делаем, – пища духовная и высочайшего класса. Такая пища ведь тоже бывает разная. Мне заниматься дешевым нет смысла, хотя на этом можно заработать много денег. Голую задницу показывать со сцены бывает выгоднее, чем играть симфонию Малера.

Максим Дунаевский
композитор
  • Родился в 1945 г. в Москве. Окончил музыкальное училище при Московской государственной консерватории им. П. И. Чайковского и теоретико-композиторское отделение консерватории
  • 1969
    дирижер Театра им. Вахтангова
  • 1974
    главный дирижер и музыкальный руководитель Московского мюзик-холла
  • 1978
    выходит фильм «Д’Артаньян и три мушкетера» с музыкой Максима Дунаевского
  • 1985
    художественный руководитель и главный дирижер Государственного эстрадного оркестра РСФСР (по 1987 г.)
  • 1992
    жил в США, работал в Голливуде (по 1999 г.), написал музыку к нескольким фильмам
  • 2005
    был ведущим программы об оперетте «С легким жанром!» на телеканале «Культура»
  • 2006
    получает звание народного артиста России
  • 2015
    стал художественным руководителем Московской областной филармонии

– Ну, Малер стараниями Теодора Курентзиса сейчас очень популярен.

– Не стараниями Курентзиса, как мы выяснили на фестивале. Малера слушали с большим вниманием, открыв зонтики от дождя, и это было совершенно блистательное исполнение. Курентзис, бесспорно, хороший дирижер, но... шоумен. Простите меня, конечно.

О пиаре и воздействии таланта

– У меня как раз вопрос: почему в списке дирижеров, приглашенных вами на фестиваль, не было Курентзиса.

– Хотелось не фанатичной толпы, падкой на скандальность и внешние эффекты, а формирования серьезного мнения о нашем молодом фестивале. Понимаете, у нас есть шоумены. Многие из них – в топе лучших артистов страны, но самое удивительное, что в остальном мире, в современной академической музыке, совершенно другой расклад. Там приходят не на шоуменов, а слушать настоящую музыку, настоящих виртуозов. И виртуозы – это не просто люди, быстро играющие на рояле или скрипке, а люди, дающие волну невероятной энергии в зал. Эту волну на открытии фестиваля, когда Малера исполнял оркестр под руководством Василия Петренко, ощутил я и ощутили все зрители, открывшие зонтики (на последних аккордах Малера разразился ливень. – «Ведомости»). И ведь эти люди не двинулись с места – ну за исключением тех немногих, кто забыл зонтики. Это было сумасшедшее исполнение одного из лучших, на мой взгляд, дирижеров мира! Вот я даже слова не подберу – есть такие неуловимые нюансы, которые словами не выразишь. К таким дирижерам я отношу Василия Петренко, Владимира Юровского – они не случайно у нас дирижировали. Есть выдающийся, невероятный Андрей Борейко, дирижер, редко бывающий в России, есть Григорий Соколов, один из лучших пианистов мира, который почти не появляется у нас. То же самое – Евгений Кисин, Николай Луганский, а также приглашенные нами на фестиваль скрипачи Алина Ибрагимова, Илья Грингольц. Почему? Потому что у нас на государственном уровне охотнее привечают шоуменов от искусства. Кирилл Герштейн – тончайший, восхитительный пианист, но у нас любят быструю и громкую игру. Точнее, не любят, а пиарят. Пиар сегодня работает, как в попсе. Раньше в искусстве этого не было.

– Раньше – это когда?

– Ну лет двадцать назад, тридцать. Искусство было искусством, оно было очень отделено от попсы. Раскрутка попсы шла по своим путям, но вдруг началось. И вот уже балетные люди при помощи жутких ссор и драм, непозволительных публикаций раскручивают себя. И поэтому у меня сразу возникает активное неприятие. Я считаю, что мир искусства – другой мир и он должен быть другим: тонким и высоким.

– Но вот смотрите, есть Анна Нетребко и Хибла Герзмава. Наверно, в мире они одинаково востребованы.

– А почему вы назвали именно их?

– Как двух наиболее известных широкой публике певиц.

– А почему они известны?

– А вот этот вопрос я и хотела вам адресовать.

– В мире много других потрясающих голосов! Но вы их не назвали, а назвали эти два: раскрутка! Хотя я и не отрицаю их таланта.

– Наверно, я очень наивный человек, но я правда не понимаю. И я ничего не знаю о личной жизни Хиблы Герзмавы. В чем же все-таки заключается эта пиар-раскрутка?

– Герзмава не Волочкова, слава богу.

– Да и Нетребко не Волочкова.

– Но методика бесконечного навязывания себя в СМИ, бесконечного муссирования имен, своей жизни и своих перемещений в пространстве – это попсовая игра, люди искусства так не должны делать: это не вяжется с серьезным искусством.

– О личной жизни Курентзиса мне тоже ничего неизвестно.

– О личной – слава богу, нет. Но зато его истерическая скандальность и стоимость билетов на его концерты, доходящая до баснословных размеров, – они не из области искусства, это эстрадная шокирующая скандальность. Этот человек, видимо, не очень хочет, чтобы его слушали. Вот у нас на открытии, например, люди начали аплодировать между частями, что не положено. И сидящий рядом со мной говорит: «Зачем же они аплодируют?!» Я отвечаю, что это может раздражать, но это же означает, что к нам пришла неподготовленная публика. И великое счастье – приобщать эту неподготовленную публику к настоящему искусству, настоящей музыке при помощи настоящих дирижеров и блистательного оркестра.

– В Перми, как раз при Теодоре Курентзисе, появилась Лаборатория современного зрителя – они воспитывали свою публику.

– Как?

– Лекциями, например. Другой вопрос, есть ли у искусства возможность образовывать публику в самом широком смысле? Вопрос к вам сейчас не столько как к композитору, сколько как к руководителю филармонии и президенту опенэйр-фестиваля.

– Вот она есть, я считаю. Это именно фестивали. Они создают праздничную атмосферу, людей тянет на праздник, не просто на концерт. И опенэйр-фестиваль – великая вещь, которую придумали не мы, она практикуется во всем мире. Вот мы очень много говорим о том, что у нас климат ужасный. Но в Лондоне ведь он еще хуже, а и там проводят опенэйр-фестивали. И даже в Италии под дождями нередко проводят. И публика слушает, потому что чувствует атмосферу. И вот это все и воспитывает публику. Простыми лекциями ты ее не воспитаешь, да и не надо публику лекциями воспитывать. Не надо ничего рассказывать, хотя замечательный цикл концертов ведут и Владимир Юровский, и Василий Петренко – это истории с оркестром, где не столько рассказывается о том, как надо понимать музыку, сколько об истории ее создания, приводятся интересные факты – это хорошо, это популяризация музыки.

– То есть популяризация все-таки необходима?

– Да, но это не есть воспитание публики. Воспитывать публику можно только своим талантом. Талант всеобъемлющ, и это он дает волну, благодаря которой публика даже не понимает, чего это она час десять просидела на Малере, которого, скажу вам откровенно, я лично не всегда выдерживаю. Но талант побеждает!

Классический опенэйр
Классический опенэйр

Малер под дождем, Рахманинов с видом на закат и Вступление к опере «Хованщина» («Рассвет на Москве-реке») на бис в вечер закрытия – все это музыкальный фестиваль «Подмосковные вечера. Лето. Музыка. Музей», который придумали в 2018 г. Его организаторы – сразу несколько культурных институций: Музейно-выставочный комплекс Московской области «Новый Иерусалим», Государственный академический симфонический оркестр России им. Е. Ф. Светланова и Московская областная филармония при поддержке министерства культуры Московской области. Первый фестиваль прошел в прошлом году, и оказалось, что формат – слушать классику на открытом воздухе – интересен зрителю. В 2018 г. фестиваль посетили более 2000 человек, в 2019-м – уже больше 5000. Фестиваль планируют продолжать и через год. Идея опенэйра проста: шедевры играют музыканты – выходцы из России, известные за рубежом. И происходит все это под открытым небом и с видом на памятники зодчества. Среди музыкантов, участвовавших в этом году в фестивале, – Владимир Юровский, Кирилл Герштейн, Андрей Борейко, Илья Грингольц. С 2019 г. почетный президент фестиваля – Максим Дунаевский, а художественный руководитель фестиваля – главный приглашенный дирижер Государственного академического симфонического оркестра России им. Е. Ф. Светланова, главный дирижер Филармонического оркестра Осло и Ливерпульского королевского филармонического оркестра Василий Петренко.

– Талант Малера побеждает неподготовленность публики?

– Не Малера талант – про Малера все понятно, без творчества вообще бы ничего не было. Творчество – это основа всего. Как играть музыку, если ее никто не создаст?

Это факт непреложной истины. Я сейчас говорю о передаче творчества, ведь можно передать так, что публика ничего не получит, а у нас на исполнении Малера публика получила огромную волну. Я в такие моменты всегда заново рождаюсь. Я часто вспоминаю, как я был студентом консерватории (а все студенты-снобы презирали оперы веристов как слишком «эстрадные», например «Богему» Пуччини) и в Москву приехал театр «Ла Скала», «Богемой» дирижировал великий Герберт фон Караян. Я пошел туда просто потому, что все пошли. Ну как не пойти – в жизни, может, один раз такое удастся сделать. В конце спектакля я вскочил и до хрипоты орал: «Браво-о-о!» Вот это воздействие таланта.

Без формулы хита

– Могли ли вы тогда, когда были студентом-снобом консерватории, предположить, что напишете все, что вы написали?

– Нет, конечно. Это все постепенно в жизни делается. В отличие от многих наших звезд (иногда настоящих, чаще псевдозвезд) я никогда не ставил себе целью стать звездой. Никогда. Я просто работал, трудился, любил музыку, любил писать – часто не за деньги. И вот оно постепенно как-то получилось, как и должно получаться в искусстве. То, что я написал много популярных песен (кстати, не так уж много, просто их много поют), – это случай. Я мог их не писать, я учился как серьезный композитор. Просто история повела в театр, в кино – так родились песни. Для эстрады-то я особо ничего не писал. Писал для кино, театра, просто песни раскрутились и стали популярными. Говорят же: делай, что должно, и будь, что будет. Я просто делал, вот оно и случилось. Могло не случиться, но случилось. Встретил нужных людей – не в том смысле, что меня подталкивали, нет. Ко мне сейчас часто приходят молодые ребята: «Помогите стать звездой». У меня такого не было. Мне помогали тем, что со мной сотрудничали. Со мной работали большие режиссеры, которые находили во мне какие-то способности и возможности. А специально не делал ничего, никогда.

– А какая из тех песен, что вы написали для театра и кино, стала переломной, после которой вы уже стали писать хиты-хиты? Или такой песни не было?

– Есть такая песня, да! Когда мы приступали к работе над фильмом «Д’Артаньян и три мушкетера», там была хорошая музыка и было несколько претендующих на популярность песен. Но режиссер сказал: «Нам нужен суперхит. Без него картина не поедет». Я ответил: «Ну, если нужно, попробуем сделать». И сделали.

– Сделали из чего? У вас есть формула хита?

– Не-а, нет. Это просто какие-то ощущения. Вот нажал клавишу – кстати, я сочиняю в голове, клавиши потом всегда. Вот нажал и такое: «Па-па-па-па-па-па-ра-ра». О! Это хорошо. Дальше думаешь: «Похоже на что-то?» Хм, вроде нет. А если ни на что не похоже, тоже ведь может никому не понравиться, люди любят, чтобы было на что-то похоже... В общем, так и родилась песня «Пора-пора-порадуемся!». Попросил Ряшенцева написать стихи, чтобы они отсылали к первым мушкетерам, американскому мюзиклу – там был хит в 1930-е со словами «вары-вары-вары». И родилось «пора-пора-пора». Очень быстро. И когда я сыграл это команде фильма, все подняли большие пальцы – это хит! Все почувствовали запах хита.

– А формула не открылась?

– Нет. Знаете, почему я сейчас не пишу хитов и не буду за это браться? Потому что это чутье уходит. Оно существует только в определенный момент времени. Это как волна, которую ты ловишь, а потом проходит время, приходит другая волна, ты снова должен ее поймать, и если ты ее не поймал – всё, она ушла. Я считаю, что невозможно все время писать хиты. Они существуют в определенный период. Ты носом чуешь, что сегодня нужно. И при этом главное, что ты еще должен почувствовать, – высокое качество. Люди часто опускаются на уровень низких вкусов, чтобы понравиться во что бы то ни стало. Так появляются до неприличия примитивная музыка и стихи, которые и стихами нельзя назвать – так, набор плохо рифмованных слов. Это низкое качество идет от желания понравиться публике. А хит должен быть высокого качества, чтобы быть самодостаточным. Хит будет много и долго исполняться – и это исполнение тоже должно быть на уровне, а никак не ниже плинтуса.

– Вы однажды рассказывали, как на одном из концертов вас поблагодарили, что вы исполнили песню авторства вашего отца.

– Да, на «Пора-пора-порадуемся» подумали, что это Исаак Дунаевский написал.

– Вам это польстило? Или?

– Ну, с одной стороны, да, польстило, а с другой – мне же авторские должны идти. (Смеется.)

– Что вам нужно, чтобы написать хит для кино?

– Хит рождается тогда, когда режиссер точно знает, с кем имеет дело, и имеет дело хотя бы с равным себе по таланту. И, конечно, когда режиссер дает свободу. Вот тогда рождаются кинохиты. Свобода очень важна, потому что, когда режиссер пытается тебя задавить или ограничить, ничего не получится. Профессиональная музыка получится, хит – никогда. Нужно доверие.

– Ваш коллега или конкурент по кинохитам, Владимир Дашкевич, рассказывал мне, что очень легко написал музыку к «Шерлоку Холмсу» и довольно непросто – к «Зимней вишне». А у вас с какими хитами было легко, а с какими – сложно?

– Легче всего дались работы с режиссерами, которые мне доверяли, не давили и понимали, что имеют дело с человеком, одаренным в этой области, – в области хитообразности что ли. И Георгий Юнгвальд-Хилькевич, и Леонид Квинихидзе давали очень много свободы. А Леонид Гайдай, который до меня работал с Александром Зацепиным, очень давил и не дал сделать то, что я хотел, но все-таки в фильме «Опасно для жизни» получилась пара удачных песен и мелодий. Помните, Караченцов пел «дела-дела-дела» – мне кажется, вот это удалось.

– Как вы определяете, удалось или не удалось?

– Знаете, когда меня спрашивают, что такое успех, я отвечаю: это очередь зрителей в кассу. В театральную ли, в кинокассу. Когда большинству людей нравится – считай, что ты победил.

– А как же композиторы, которые писали в стол, а потом выяснялось, что это было искусство?

– А это мы с вами о разных вещах сейчас говорим! Мы же говорили о легкой музыке, массовой. А у серьезной, конечно, другие принципы.

– А вы себе говорили: «Вот сейчас я занимаюсь массовым искусством, а потом займусь серьезным»?

– Нет. Ничего я для себя не определял, как получалось, так я и шел. В кино ведь тоже бывает высокая музыка, которая не на первом уровне восприятия лежит, а дает второй план, третий, который режиссер не выражает, но хочет, чтобы об этом сказала музыка. А есть легкая музыка, первого плана – как в мультфильмах, более внешняя, даже если мультфильмы для взрослых.

Сейчас же у меня замысел – написать концерт для кларнета с оркестром, это будет серьезное сочинение для виртуоза Артура Назиуллина. Думаю, что к следующему году я сделаю это.

– Часто вы пишете для конкретного исполнителя?

– Бывает – для конкретного человека, бывает – нет. Мне легче, когда я знаю, для кого пишу.

– Если вернуться к вашей легкой музыке – есть у ваших детей топ из ваших хитов?

– О, дети – сложные существа. Что им нравится, не сразу поймешь. Но точно знаю, что детям нравится «Мэри Поппинс».

– Это вы им включали?

– Боже упаси, ужасно это все. Они сами включали, потом пели на каких-то вечерах, дочь пела на приемных экзаменах в Щепку «Ветер перемен». Когда спросили, почему она выбрала эту песню, она сказала: «Просто нравится», а не «Папа написал».

– Вы раньше рассказывали: как ваш отец не заставлял вас заниматься музыкой, так и вы своего сына не заставляли.

– Ну, вначале папа меня заставлял, конечно, но потом понял, что не очень хочет заставлять, как-то ему это не интересно. А потом, уже в 10 лет, я сам проявил желание. И своих детей не заставлял.

Образование не на уровне

– Сейчас много разговоров о том, что советская система музыкального образования начинает разрушаться, во многом это связано с сокращением финансирования.

– Я знаю, что не только финансирование музыкальных школ, финансирование образования сокращается, это ужасно. Я считаю, что музыкальное образование у нас в стране было на очень высоком уровне, благодаря чему и появились таланты и звезды. Постепенно это разрушилось, и вот видите, не случайно же то, что происходит. Говорят – время такое. Да вы сами сделали это время, своими руками. 25 лет прошло – всё, пустота.

– Вам поступали предложения заняться политикой в сфере культуры, музыкального образования? И приняли бы вы эти предложения? Или композитор не должен этим заниматься?

– Я бы с удовольствием передавал свой опыт, просто никому это не нужно – не нужно, вот и все. Это ужасно, это и есть отсутствие преемственности поколений, поэтому у нас сейчас и нет музыкального творчества. Я в консерватории учился у Шнитке, Кабалевского, Эшпая, Хренникова, Ракова – мне есть что вспомнить. А у кого сейчас учатся студенты? Почему там нет меня, нет Рыбникова, Дашкевича, Журбина, Артемьева? Почему мы не передаем свои знания, умения и профессионализм? Почему? Я не получаю на это ответ. Видимо, кому-то это не надо.

– То есть нет предложений?

– Нет. Ну я же не пойду сам навязываться! Зачем?

– А организовать какие-то собственные образовательные институции?

– Это трудно. Да и бросаться организовывать свое – нет, это не про меня.

Дети должны просто петь, а не соревноваться

– Наверняка вы в курсе скандала вокруг шоу «Голос» и победы дочери певицы Алсу с последующим другим подведением итогов. Как вы относитесь к музыкальным конкурсам среди детей?

– Я считаю, что детские конкурсы в том виде, в каком они проводятся, – огромный вред детской психике. По двум причинам: во-первых, в основном делом движут амбиции родителей. Редко когда у маленьких детей возникает желание участвовать в конкурсах, им просто хочется играть. Вторая причина – смена голоса у детей. Потом людям бывает ужасно больно. Они не понимают, почему в их жизни больше ничего не происходит, вспомните Робертино Лоретти, который был гением, а стал стандартным тенором. Мне вообще противно на эти конкурсы смотреть: нет детского репертуара, все поют взрослые песни. А я не могу смотреть, как шестилетний мальчик поет про любовь к своей женщине. Или маленькая девочка. Это ужасно.

– Кстати, почему нет детского репертуара?

– Не знаю. Наверно, потому, что его не пишут. Не заказывают. Ну и еще момент – деньги. Я знаю, как родители платят. Однажды мне предлагали огромные деньги, чтобы я написал песню и протолкнул ребенка на конкурс – не на «Голос», на другой. Я отказался – я видел сумасшедшие мамины глаза, видел этого 10-летнего мальчика, который был уже невменяем: поломана психика. Поэтому я против этого. Можно проводить шоу, но не конкурсы. Хороший вариант, когда собрались люди, попели, разошлись. Но не надо делать соревнование.

– А как же конкурсы как социальный лифт? Какой вариант есть у человека с талантом из провинции и без связей сделать музыкальную карьеру?

– Только учиться и пробиваться. Да и какая разница – в провинции или в столице?

– Как минимум в уровне музыкального образования.

– Я думаю, что в Екатеринбурге или в Новосибирске оно на неплохом уровне по-прежнему.

– Ну Екатеринбург и Новосибирск – это не провинция.

– В совсем глухих местах трудно, да. Я знаю таких людей, в «Новой звезде» участвуют ребята из очень далеких мест, но им уже 16–17 лет. Вот в этом возрасте, на мой взгляд, уже можно вступать в соревнования – с более или менее окрепшей психикой и голосом. Но вообще эта проблема есть во всем мире: конечно, когда ты живешь в каких-то центрах, в больших городах, рядом со звукозаписывающими студиями, гораздо легче прийти и попросить поддержки. А так – какие могут быть рецепты? Только один – приехать, попробовать.

Откуда взяться талантам

– Вы назвали сегодня целую плеяду своих коллег, но все вы уже не очень молоды. А за кем из молодых вы следите?

– Молодые композиторы у нас, конечно, есть. Но их никто не знает и, боюсь, не узнает. Потому что нашей сегодняшней страной творчество на государственном уровне не поддерживается. Вы спросите, почему я говорю про государство? Да потому, что мы все еще не вышли из этой схемы. Государство поддерживает кино, театры, оркестры, филармонии – это все бюджетные организации. Исполнительство поддерживается, а творчество – нет. Драматургию, сценарии, литературу, музыку... Люди, которые пишут и сочиняют, есть, я не могу сказать, что нет людей, но их никто не знает, они не имеют доступа ко многим необходимым вещам. Раньше были музфонды, литфонды – организации, которые поддерживали людей. Да, четыре тысячи членов союза композиторов не нужны, но при помощи этих институций появлялись несколько человек, которые были всем нужны. Это как в спорте. Мы решили профессионализировать весь спорт и в результате чуть его не потеряли, потому что лишились массового спорта. Теперь мы обратно пытаемся вернуться к массовому спорту, потому что из массового спорта рождались ростки профессионального. Так и здесь. Из массовой культуры, из массовой поддержки музыкального образования должны рождаться таланты. И их надо поддерживать.

– То есть должна быть возможность писать музыку не в свободное время и не во время, свободное от сочинения музыки для сериалов? Чтобы, например, уехать в командировку и писать?

– Не всегда. Но иметь такую возможность – обязательно. И иметь какие-то пути для популяризации. Известность ведь нужна не для того, чтобы вас на улице узнавали. Она нужна, чтобы вы могли применять свое творчество. В советское время для этого были определенные рычаги – они есть и сейчас, просто для творчества их почему-то нет. Рычаги – это не только фонды, о которых я сказал, но и конкурсы. Сейчас они тоже есть, но туда бог знает кто идет участвовать. Должны быть только профессиональные конкурсы, которые должны быть оплачены государством. А у нас под это все ищут спонсоров, не всегда находят.

Нужно, чтобы в Министерстве культуры были бы так называемые закупочные комиссии. Мне она не нужна, меня и так театры ставят. Но она нужна молодым, чтобы человек пришел и показал свои работы, а в коллегии сидели бы мы, например, корифеи. И мы бы могли сказать: «Вот это хорошее произведение, Вася Тютькин никому не известен, но он написал замечательную оперу». Старую систему поломали, а к другой-то не пришли. Так и сидим на двух стульях. Это ни к чему не приведет. Надо либо отказаться от господдержки – но тогда создать условия для чего-то иного. В США нет никакой государственной поддержки искусства и культуры, но там очень развит институт попечительства, люди имеют большие налоговые льготы. В каждом маленьком городке и в каждом университете в Америке есть оркестры. Как они существуют – за счет попечителей. С кино у нас попытались что-то такое сделать, но с нашими вороватыми людьми поняли, что половина денег уходит в карманы. Впрочем, государственные деньги туда же все равно уходят.

Нужны законы, нужно вести жесткий учет. Как руководитель Московской областной филармонии я знаю, какой у нас учет. Очень, очень жесткий. Так и нужно!

– Как вам, композитору, руководить филармонией и быть президентом фестиваля?

– Я занимаюсь этим, чтобы привлечь большое количество людей к высокому искусству. Это моя задача.

– Такое... обязательное зло в вашей жизни?

– Предназначение, которое я сам себе назначил.

– Если бы система была совершенна, вы бы согласились на эти должности?

– Нет, мне бы было это не нужно. Я бы занимался только творчеством. Но на безрыбье надо что-то делать, чем-то заниматься, не просто разговаривать. Вот мы с вами разговаривали, я критиковал вроде бы много, но при этом я знаю, что занимаюсь делом, дело двигается и имеет успех.

– Как вы распределяете время? По схеме «Два часа проведу совещание, два часа – посочиняю музыку»?

– Сочиняю я ночью, к сожалению.

– А если вдохновение придет к вам на совещании?

– На совещании – нет. Она приходит, когда я ее позову: «Эй, приходи сюда!» Она ж капризная дама.

– Она?

– Вдохновение – конечно, она. Муза.

– Журналисты любят считать количество ваших браков. Это потребность в музе?

– Ну... Отчасти. У кого нет такой потребности – пусть пеняют на себя.

– Помните, раньше были телефоны с рингтонами. Слышали свою музыку в такой версии?

– Я получаю достаточно приличные деньги за рингтоны. Кто-то этим пользуется, а сам – нет, никогда в жизни не ставил. Слышать – слышал.

– И как вам?

– Никак. Поверну голову – и все.

– Ощущения «Я великий композитор, меня, как «К Элизе» Бетховена, на рингтоны ставили» – у вас нет?

– Как только ты себе это скажешь, тут же забронзовеешь и у тебя появится ограниченность в движениях, бронза – тяжелый металл. Это вредные мысли.

– Ну и напоследок. Что бы вы сказали тому студенту-снобу из консерватории?

– Расслабься и получай удовольствие!

– Удалось?

– Да.

Пока никто не прокомментировал этот материал. Вы можете стать первым и начать дискуссию.
Комментировать
Читать ещё
Preloader more