«Разорван на части»: что писала пресса о возведении стены в Берлине
Одни говорили о «политике мести», другие выдыхали: «это лучше войны»
13 августа 1961 г. началось сооружение 155-километровой Берлинской стены, ставшей физическим воплощением раскола послевоенной Германии и всего мира. Сооружение отделило Западный Берлин, оставшийся под контролем европейских стран и США, от восточной части города, находившейся в сфере влияния Советского Союза. Причиной такого шага стала массовая эмиграция из ГДР: только за 1961 г. в ФРГ перебралось около 207 000 человек. Как возведение бетонной границы, просуществовавшей почти три десятилетия, освещалось в иностранной и советской прессе – в подборке «Ведомостей».
По разные стороны
За день до начала возведения стены в американской прессе отмечали нарастание напряженности.
«США, несомненно, готовились к любым грядущим проблемам. Пока конгресс оперативно принимал чрезвычайные меры, уверенность нации также росла – вместе с осознанием того, что настоящая проблема Берлина заключалась в гражданских волнениях и экономической слабости коммунистической Восточной Германии, а истинное замешательство испытывали именно русские» (из заметки Toward Talks, Time от 11 августа).
К тому моменту термин «холодная война» прочно вошел в обиход и даже дал название специальной рубрике в журнале Time – Cold war. В советских изданиях акцент делали на заявлениях главы ГДР Вальтера Ульбрихта, выступившего инициатором бетонного разделения города.
«В заключение своей речи Вальтер Ульбрихт отметил необходимость повышения готовности к обороне. Под бурные аплодисменты он заявил, что в случае необходимости Вооруженные силы Советского Союза и национальная народная армия защитят границу ГДР от боннских милитаристов. Укрепление ГДР во всех областях показывает, что военная истерия в Западной Германии безумна и бессмысленна. В. Ульбрихт призвал к борьбе за мирный договор для того, чтобы были ликвидированы очаги военного пожара в Западном Берлине и в Западной Германии и чтобы весь германский народ и все народы Европы раз и навсегда получили возможность жить в мире» (из заметки «Обеспечить безопасность народов Европы», «Правда» от 13 августа).
В ночь на 13 августа 1961 г. власти ГДР приступили к операции по возведению стены. За несколько часов военные и пограничники перекрывали улицы, устанавливали посты и натягивали колючую проволоку, отрезая восточные районы от западных. К утру были заблокированы десятки переходов между секторами, остановлено движение общественного транспорта, а жители, спешившие на работу, внезапно обнаружили, что привычный маршрут перекрыт.
Официальная позиция восточногерманских и советских властей сводилась к необходимости защиты от внешних угроз.
«В Западной Германии усилилась политика мести, территориальные претензии к ГДР. <...> Эта агрессивная политика и деструктивная деятельность направлены на интеграцию всей Германии в западный военный блок НАТО и распространение милитаристского правления в Федеративной Республике на Германскую Демократическую. Западногерманские милитаристы намерены расширить свою военную базу до реки Одер с помощью всевозможных мошеннических маневров, как «свободные выборы», чтобы затем начать крупную войну» (из заметки Beschluss des ministerrates der deutschen demokratischen republik, Neues Deutschland от 13 августа).
Советская пресса подчеркивала рост военной активности Запада.
«На миролюбивые предложения социалистических стран западные державы отвечают усилением военных приготовлений, разжиганием военной истерии и угрозами применения военной силы. Официальные представители ряда стран НАТО заявили об увеличении численности своих вооруженных сил, о планах частичной военной мобилизации. В некоторых странах НАТО были даже опубликованы планы военного вторжения на территорию ГДР» (из заметки «Обеспечить безопасность народов Европы», «Правда» от 13 августа).
При этом западные СМИ обращали внимание на гуманитарный аспект массового исхода граждан из Восточной Германии. Для них стена стала символом подавления свободы, а массовый отток населения – доказательством предпочтения людей, голосовавших ногами за Запад.
«Величие коммунизма на прошлой неделе лучше всего измерялось не децибелами ракетной риторики, а инстинктом выбора, проявленным тысячами мужчин, женщин и детей. В Западный Берлин хлынуло более 12 000 беженцев из Восточной Германии, совершив великий и исторический побег от тирании» (из заметки In Search of Grandeur, Time от 18 августа).
Одобрение и разочарование
Советские СМИ и издания союзников однозначно поддержали принятые меры.
«Мы безоговорочно одобряем и поддерживаем всеми силами необходимые и неотложные меры по пресечению путей диверсантам и шпионам из Западного Берлина в Германскую Демократическую Республику и в другие социалистические страны» (из архива ТАСС, перевод болгарской газеты «Работническо дело» от 13 августа).
В советских газетах стена трактовалась как устранение источника провокаций.
«Мировая общественность, вдохновляемая стремлением к миру и взаимопониманию, освободится от тревоги, которая до настоящего времени распространялась из Западного Берлина – центра империалистических провокаций и диверсий против независимости и безопасности народов Европы, против мира во всем мире» (из заметки «Лазейка закрыта», «Известия» от 14 августа).
«Так, и только так, трудящиеся не только нашей страны, но и всех других стран расценят меры, которые Совет министров ГДР ввел со вчерашнего дня на границах Западного Берлина, чтобы закрыть последнюю лазейку для империалистической агентуры, посягающей на безопасность народов и угрожающей миру в Европе и во всем мире» (из заметки «Западный Берлин не должен быть центром диверсий», «Вечерняя Москва» от 14 августа).
На Западе реакция оказалась сдержанно-негативной. СМИ не сразу развернули широкое освещение, однако Вашингтон оперативно усилил военное присутствие в Западном Берлине, направив туда дополнительные войска и вице‑президента США Линдона Джонсона в знак твердости обязательств по защите города. При этом глава Белого дома Джон Кеннеди лаконично заметил: «Стена чертовски лучше войны».
«Cтена является источником глубокого разочарования и, возможно, даже опасной напряженности внутри самого Берлина. Но, если говорить реалистично, она не является возможной причиной войны. Хотя могла бы» (из заметки Berlin wall stairs deep feeling, The New York Times от 10 декабря).
Война или переговоры
СССР и союзники по Организации Варшавского договора предлагали политическое урегулирование берлинского вопроса. Смысл их инициативы сводился к юридическому закреплению сложившегося положения: заключению мирного договора с двумя германскими государствами и приданию Западному Берлину статуса демилитаризованного вольного города.
«Как известно, правительство Союза ССР при полном согласии и поддержке всех государств, входящих в ОВД, обратилось к правительствам стран, участвовавших в войне против гитлеровской Германии, с предложением заключить мирный договор с двумя германскими государствами и на этой основе решить вопрос о Западном Берлине путем предоставления ему статуса демилитаризованного вольного города. Это предложение учитывает реально сложившееся в послевоенный период положение в Германии и Европе. Оно не направлено против чьих‑либо интересов и имеет своей целью лишь ликвидацию остатков Второй мировой войны и укрепление всеобщего мира» (из заметки «Заявление правительств государств – участников Варшавского договора», «Известия» от 14 августа).
Стена возводилась на территории ГДР, чуть отступив от фактической границы, чтобы формально не нарушать Потсдамские соглашения. Журнал Time полагал: кризис скорее подтолкнет стороны к переговорам, чем к вооруженному столкновению.
«Как для Востока, так и для Запада это была неделя, в течение которой берлинский кризис продолжал приближаться скорее к долгим переговорам, нежели к большому взрыву. Докладывая президенту Кеннеди по возвращении из Парижа, государственный секретарь США Дин Раск, казалось, был убежден, что следующим этапом берлинского кризиса станет конференц‑зал, а не поле боя. Но ключевой вопрос остается: поскольку переговоры неизбежно подразумевают уступки, то о чем, собственно, каждой из сторон, при их глубокой вовлеченности, есть ли смысл вести переговоры?» (из заметки In Search of Grandeur, Time от 18 августа).
Мера безопасности
В процесс были вовлечены не только строительные рабочие, но и солдаты, а также пограничники ГДР, которые обеспечивали охрану объектов. В советских и дружественных СМИ старались избегать термина «стена», предпочитая эвфемизмы вроде «меры безопасности».
«Правительства стран Варшавского договора, безусловно, понимают, что введение мер безопасности на границе Западного Берлина создает определенные неудобства для населения. Но, учитывая сложившуюся ситуацию, вина лежит исключительно на западных державах и прежде всего на правительстве Федеративной Республики Германия. Если граница Западного Берлина до сих пор оставалась открытой, то это было сделано в надежде, что западные державы не злоупотребят доброй волей правительства Германской Демократической Республики» (из заметки Beschluss des ministerrates der deutschen demokratischen republik, Neues Deutschland от 13 августа).
В западной прессе, напротив, активно использовали образ стены, нередко с метафорическим оттенком.
«Великая стена Ульбрихта. Подобно пчелам, заделывающим рану в своем улье, жители Восточного Берлина запечатывают свой город. Они строят высокую стену из бетонных блоков, которая будет извиваться на протяжении 24 миль по Берлину, пересекая проспекты и переулки, чтобы обозначить границу холодной войны» (из заметки The great wall of Ulbricht, The Guardian от 20 августа).
В результате стена разорвала сложившиеся городские связи – улицы, кварталы, транспортные артерии оказались перечеркнуты.
Ирония на фоне кризиса
Политическая напряженность находила отражение и в ироничных формулировках.
«Весь германский вопрос, воскликнул он [Никита Хрущев], вращается вокруг «нашей борьбы за признание нашего величия» (из заметки In Search of Grandeur, Time от 18 августа).
«Союзники наконец предъявили русским ультиматум. Если они не уберут стену к 15 декабря, союзники покрасят свою сторону» (из заметки Berlin wall stairs deep feeling, The New York Times от 10 декабря).
«Караул, ущемляют наши интересы [в ответ на строительство стены] – Демократический Берлин» (обложка журнала «Крокодил» от 10 сентября).
«Главное идейно-политическое оружие империализма – антикоммунизм... Под этим черным знаменем объединились ныне все враги социального прогресса: финансовая олигархия и военщина, фашисты и реакционные клерикалы, колонизаторы и помещики, все идейные и политические пособники империалистической реакции» (из карикатуры «Курс.. На тот свет», «Крокодил» от 20 августа).
Цена разделения
Стена не только физически разделила Берлин, но и изменила повседневную жизнь тысяч людей. Семьи оказались по разные стороны границы, а попытки прорыва нередко заканчивались трагедией.
«Но стена стоит и, в прямом смысле, растет. Она растет и в сознании немцев, и особенно берлинцев. Она подталкивает берлинцев с обеих сторон к отчаянным действиям, и не только в Западном Берлине. <...> Дайте населению хоть какую-то надежду, чтобы спадала растущая волна самоубийств. Если нет, под Рождество станет еще хуже» (из заметки Berlin wall stairs deep feeling, The New York Times от 10 декабря).
Парадоксальным образом кризис спровоцировал и неожиданные формы контактов: например, активизировались студенческие обмены, которые ранее откладывались.
«Через два дня после сооружения этой стены Студенческий совет СССР вдруг поспешно принял решение о принятии предложения об обмене делегациями, переговоры о котором были начаты еще в начале этого года после того, как предусмотренный ранее срок – середина июня – в последнюю минуту был отклонен как «неудобный». <...> После того как беженцы были вынуждены с угрозой для жизни карабкаться через колючую проволоку и Восточный блок потерял свой престиж перед всем миром, вопрос об обмене встал вдруг с такой остротой, что председатель русского Студенческого совета Виктор Стрижко не только телеграфировал, но и через месяц даже лично позвонил в Бонн и спросил: «Когда вы примете наше предложение?» (из заметки «Разгневанные русские», журнал Zivis).
Западные аналитики подчеркивали, что закрытие границы было вынужденным шагом, призванным остановить не только отток людей, но и потерю политического престижа.
«В очередной раз мы видим, как Запад застигнут врасплох событием, которого он ожидал. Действительно, не нужно быть гением, чтобы догадаться, что Ульбрихт будет бездействовать и наблюдать за тем, как усиливается отток населения восточной республики, продолжающего бежать на Запад. Для последнего это представляло собой серьезную материальную потерю, а в моральном и политическом плане – еще более разрушительную потерю престижа. Поэтому его лидеры предприняли радикальные и жестокие меры, чтобы остановить это. Эти меры могли быть эффективными только такой ценой. Закрытие должно было быть жестким» (из заметки Construction du mur, Le Figaro от 18 августа).
«Но очевидная незыблемость укреплений и кажущийся неизбежным итог всего этого – формальное признание того, что Берлин разорван на части, а Восточный Берлин поглощен серой жизнью коммунистической Восточной Германии. <...> Для берлинцев будет еще труднее принять разделение Германии, наступившее сразу после войны, спустя 16 лет после окончания Второй мировой» (из заметки Berlin wall stairs deep feeling, The New York Times от 10 декабря).
Город был разделен на протяжении 28 лет. 9 ноября 1989 г. член политбюро ЦК СЕПГ Гюнтер Шабовски на пресс-конференции зачитал новые правила о свободном пересечении границы, а уже 3 октября 1990 г. произошло официальное объединение Германии. При этом за период существования стены (1961–1989) документально подтверждено не менее 140 смертей, из них 101 человек погиб во время побега.