К августу 1991 г. Советский Союз подошел в состоянии, при котором привычные институты трещали. Экономический спад углублялся, связи между республиками разрушались, союзный центр спорил с российским руководством о пределах полномочий, а новый Союзный договор, назначенный к подписанию на 20 августа, сулил республикам значительно большую самостоятельность. Для части союзной номенклатуры это означало ослабление центра, с которым связывались сохранение общего государства и прежней системы управления. Пока Михаил Горбачев находился в Форосе, его соратники и руководители силовых ведомств решили остановить развитие событий чрезвычайными мерами, рассчитывая на общественную усталость от дефицита и политической неопределенности.
Рано утром 19 августа было объявлено, что Горбачев по состоянию здоровья временно утратил возможность исполнять обязанности президента СССР, после чего его полномочия перешли к вице-президенту Геннадию Янаеву, объявившему себя исполняющим обязанности главы государства. В состав Государственного комитета по чрезвычайному положению (ГКЧП) вошли первый заместитель председателя Совета обороны СССР Олег Бакланов, председатель КГБ СССР Владимир Крючков, премьер-министр СССР Валентин Павлов, министр внутренних дел СССР Борис Пуго и министр обороны СССР Дмитрий Язов. Промышленный сектор представлял президент Ассоциации государственных предприятий и объектов промышленности, строительства, транспорта и связи СССР Александр Тизяков, интересы аграрной сферы должен был выражать председатель Крестьянского союза СССР Василий Стародубцев. Уже сам перечень должностей был рассчитан на внушительный эффект: за одним столом оказались руководители правительства, силовых ведомств и крупнейших хозяйственных объединений, привыкшие воспринимать административный статус как достаточное основание для права говорить от имени страны.
Пресечь и восстановить: лексикон чрезвычайного положения
Первые документы ГКЧП были написаны так, словно захвата власти не произошло, а государственный механизм, столкнувшись с временной неисправностью, спокойно переключился на резервное управление. Указ Янаева ссылался на ст. 127.7 Конституции СССР, заявление советского руководства упоминало ст. 127.3 и закон о чрезвычайном положении, а создание комитета выводилось из результатов мартовского референдума о сохранении Союза. Юридические ссылки образовывали защитную оболочку: болезнь президента запускала конституционную процедуру, затем возникала необходимость чрезвычайного положения, после чего высшие должностные лица принимали управление до восстановления нормальной жизни.
Этот язык избегал признания политического выбора. ГКЧП действовал потому, что, согласно его заявлениям, иного выхода уже не оставалось. Меры назывались временными и вынужденными, а ответственность переносилась на кризис, хаос, анархию, угрозу голода и приближение гражданской войны. Авторы обращения к советскому народу собрали весь запас позднесоветских страхов: распад государства, падение производства, преступность, беженцы, межнациональное кровопролитие. Рядом с теневой экономикой появлялась пропаганда секса и насилия, а противники комитета превращались в экстремистов и авантюристов. Страна в таком описании уже стояла у края, поэтому чрезвычайная власть подавалась как последняя преграда перед катастрофой.
Руководители ГКЧП старались сохранить связь с перестройкой. Они обещали продолжить реформы и обсудить Союзный договор, однако одновременно требовали восстановить трудовую дисциплину, грозили приостановлением полномочий местным органам власти и ставили прессу под контроль. В этой смеси обновления и мобилизации слышался голос людей, пытавшихся сохранить перемены, предварительно лишив их непредсказуемости. Рынок допускался под надзором государства, демократия откладывалась до наведения порядка, а права граждан обещали защитить ограничением их публичной активности.
Обращение начиналось словами «Соотечественники! Граждане Советского Союза!», после чего возникал привычный образ большой семьи, где власть принимает тяжелую ответственность, а население должно проявить выдержку. Участников комитета выдавал выбор глаголов: восстановить, пресечь, очистить, мобилизовать, искоренить. Легитимность, уже несколько лет связывавшаяся с выборами и публичной конкуренцией, переводилась обратно в регистр служебной компетентности: мы лучше знаем устройство государства, поэтому имеем право временно распорядиться его судьбой.
Визуальный и словесный провал: пресс-конференция 19 августа
Письменный документ позволял спрятать сомнения, однако встреча с журналистами 19 августа лишила членов ГКЧП этой защиты. В пресс-центре МИДа перед камерами появились Янаев, Бакланов, Пуго, Стародубцев и Тизяков. Уже первая фраза Янаева, обратившегося к «дамам и господам, товарищам», обнаруживала смешение эпох. Комитет хотел выглядеть продолжателем курса Горбачева, хотя сам Горбачев был изолирован в Крыму; ссылался на Конституцию, хотя подтверждение Верховного Совета собирался получить спустя неделю; обещал реформы, одновременно ограничивая выпуск газет.
Журналисты перевели разговор из режима официального сообщения в пространство проверки. На вопрос о местонахождении Горбачева Янаев отвечал, что президент отдыхает и лечится, медицинское заключение обещал опубликовать позднее, а встречу с ним откладывал до улучшения здоровья. Когда прозвучало прямое определение случившегося как государственного переворота, Янаев сослался на конституционные нормы и будущее решение Верховного Совета. Слабое место конструкции стало заметно без дополнительных комментариев: законность еще предстояло подтвердить, хотя решения российского руководства уже объявлялись недействительными, а гражданам предписывалось подчиняться комитету.
Разговор о практических действиях усилил впечатление растерянности. Тизяков объяснял кризис разрывом хозяйственных связей и обещал лучше организовать движение к рынку. Янаев называл первыми задачами продовольствие, жилье и подготовку к зиме. Пуго предлагал улучшить обычную работу правоохранительных органов. Масштаб заявленной катастрофы предполагал чрезвычайную программу, а зритель слышал ведомственное совещание, где нехватку товаров собирались победить инвентаризацией, преступность – дисциплиной сотрудников, кризис управления – более высоким уровнем управления.
Еще болезненнее прозвучал разговор о печати. Янаев утверждал, что газеты закрывать не собираются и речь идет о перерегистрации, поскольку некоторые СМИ виновны в хаосе. К тому времени постановление ГКЧП уже разрешило выпуск лишь нескольких центральных и московских изданий. Слово «перерегистрация» пыталось смягчить цензуру, однако журналисты понимали смысл административной формулы. Телевидение, задуманное как канал предъявления власти, показало людей, уходивших от прямых ответов и называвших мягкими словами действия, видимые всей стране.
Телевизионный кадр оказался для членов ГКЧП гораздо опаснее их собственных документов, поскольку камера, задерживаясь на лицах и руках участников пресс-конференции, показывала то, что невозможно было скрыть за ссылками на Конституцию и торжественными словами о спасении Отечества: пальцы Янаева заметно дрожали. Он то складывал руки перед собой, то вновь размыкал их, словно пытался вернуть телу утраченную устойчивость, а сидевшие рядом члены комитета выглядели скованными, редко смотрели в зал и реагировали на неудобные вопросы долгими паузами, тяжелыми взглядами и неловкими движениями. По этим жестам нельзя достоверно судить о внутреннем состоянии человека, тем более связывать их с позднейшими слухами об алкоголе, однако телевизионное восприятие подчиняется собственной логике: зритель видел людей, которые объявили себя спасителями огромной страны, хотя сами словно нуждались в опоре. За длинным столом сидели руководители силовых ведомств и правительства, привыкшие к закрытым совещаниям, подготовленным докладам и отсутствию публичного возражения, тогда как перед ними находились журналисты, уже научившиеся перебивать официальный монолог прямым вопросом. В ленинградской прессе этот визуальный провал быстро превратился в политическую характеристику: участников ГКЧП называли двоечниками и самозванцами, над их выступлением смеялись на многотысячном митинге, а сама пресс-конференция воспринималась как свидетельство слабости людей, чьи должности еще внушали страх, но чьи лица, голоса и руки уже не создавали образ власти, способной повести за собой страну.
Словарь избранной власти: язык сопротивления
Руководство РСФСР вступило в борьбу за слова утром 19 августа, когда обращение Бориса Ельцина, Ивана Силаева и Руслана Хасбулатова назвало события «правым реакционным антиконституционным переворотом». Формула лишала комитет законного статуса, помещала его участников в лагерь реакции и объясняла гражданам, что перед ними силовой захват власти. Вслед за ней появилось слово «путчисты», а ГКЧП превратился в «так называемый комитет». Его решения объявлялись незаконными, военнослужащих призывали отказаться от участия в перевороте, граждан России звали к всеобщей бессрочной забастовке.
Ельцин отвечал на документы ГКЧП тем же жанром указа, присваивая российской власти язык конституционной законности и переводя конфликт в уголовную плоскость. Организаторы комитета становились государственными преступниками, чиновникам и военным напоминали, что исполнение приказов повлечет преследование, а союзные органы на территории РСФСР переходили в подчинение избранного народом президента России. Возникали две несовместимые правовые реальности. Преимущество российского руководства заключалось в понятном источнике полномочий: Ельцин был избран гражданами, тогда как Янаев объяснял свое появление наверху болезнью отсутствующего президента.
В Ленинграде этот словарь стал резче. Анатолий Собчак обращался к «дорогим ленинградцам» и «дорогим согражданам», называя членов ГКЧП бывшими государственными деятелями еще до их формального отстранения. Слово «гражданин» перед фамилиями Павлова, Язова, Крючкова и Пуго снимало с них официальные звания, словно городская власть публично разжаловала участников комитета. Затем появлялись «заговорщики», «преступники», «хунта», «путч» и «военная диктатура». Собчак соединял юридические доводы с прямой мобилизацией: чрезвычайное положение не имело оснований, приказы не подлежали исполнению, жители должны выйти на улицы.
Различие слышалось уже в формах обращения. Виктор Самсонов, один из лидеров ленинградских коммунистов, поддержавших ГКЧП, начинал с «товарищей» и «трудящихся города Ленинграда», призывая к спокойствию и безусловному выполнению требований. Ленсовет говорил «сограждане», связывая право на сопротивление с выборами и достоинством гражданина. Для сторонников ГКЧП население оставалось объектом защиты и дисциплины. Противники комитета обращались к людям как к источнику власти, способному прекратить работу, выйти на площадь и убедить солдат отказаться от приказа.
На Дворцовой площади язык сопротивления вышел из кабинетов. Газетный репортаж передавал лозунг «Мы народ, пусть они это знают!», расшифровку ГКЧП как «Грязная Кучка Черных Полковников», насмешки над участниками чрезвычайной комиссии. Авторитетный литературовед, культуролог Дмитрий Лихачев напоминал, что члены комитета прежде уже располагали властью, поэтому их клятвы защитить народ звучали запоздало. Популярный бард Александр Дольский называл участников пресс-конференции «двоечниками» и «шариковыми», а площадь отвечала смехом. Человек, над которым смеются сотни тысяч, едва ли сохраняет величие чрезвычайного правителя.
За три августовских дня ГКЧП проиграл борьбу за название события. Его участники предлагали «чрезвычайное положение», «стабилизацию» и «восстановление порядка», стараясь представить захват полномочий как техническую паузу для спасения Союза. Их противники закрепили слова «переворот», «путч», «хунта» и «заговор», после чего каждый приказ комитета читался как распоряжение самозванцев. Союзное телевидение передавало официальные сообщения, силовые ведомства еще подчинялись своим министрам, однако язык власти переместился к тем, кто сумел назвать происходящее быстрее и убедительнее. В августе 1991 г. победил словарь, в котором законность выводилась из выборов, а государственный чин переставал защищать человека от публичного вопроса: кто дал вам власть?