Мария Львова-Белова: «Я простая русская баба»

Мать 10 детей, в том числе приемных, уполномоченный по правам ребенка в России Мария Львова-Белова стала в этом году одним из «паровозов» списка «Единой России» на выборах в Госдуму. Молодая женщина стала известна всему миру после начала боевых действий на Украине, когда Международный уголовный суд (МУС) обвинил ее в депортации украинских детей в Россию. В интервью «Ведомостям» Львова-Белова поделилась, почему решила пойти на выборы, может ли в России появиться закон о домашнем насилии, что требуется для профилактики подростковой преступности и в чем специфика русского феминизма.

– Я член команды президента. Идея участвовать в выборах – не моя. Это было предложение партии. Поскольку «Единая Россия» – это партия президента, первая партия, то для меня это возможность усилить ту работу, которую я и так веду. Президент всегда говорит, что основной приоритет государства – это поддержка людей, семей. А я этому посвятила много лет, будучи и общественницей, и сенатором, и сейчас уже уполномоченным при президенте по правам ребенка. Поэтому для меня включение в федеральную пятерку «Единой России» – это высокая честь, невероятная ответственность и большие возможности. В народной программе партии тоже основные посылы – поддержка семей и детей. Это моя тема.

Я была в каждом субъекте Российской Федерации. Я не на словах, а на конкретных примерах понимаю, что людям нужно. И для меня участие в выборах является возможностью внести в народную программу те моменты, которые смогут качественно улучшить жизнь людей. Может, это несколько шаблонные слова, но без миссии все-таки нельзя. И для меня миссия – чтобы каждая семья в нашей стране чувствовала любовь и заботу государства.

– Есть мнение, что происходящее в государстве начинается с семьи. Если мир в семье, хорошие отношения между детьми и родителями, то это потом транслируется и в поведении общества в целом. Поэтому что все-таки важнее – государство или семья?

К примеру, тема, которой я занимаюсь многие годы, – дети-отказники. Раньше они долгое время лежали в больничных боксах, ими никто не занимался. Этого не должно быть. Мы этот вопрос решили. Сейчас детей-отказников не госпитализируют. Бывают отдельные случаи, но они скорее исключение и связаны с особенностью территорий. Если вдруг есть медицинские показания и требуется медицинская помощь, то с ними находятся социальные няни, которые за ними ухаживают.

Или, к примеру, выпускники детских домов для детей с инвалидностью не должны попадать в психоневрологические интернаты и в дома престарелых. У таких ребят есть особенности по здоровью, но они точно не хотят доживать свою жизнь в закрытом учреждении без каких-либо перспектив трудоустройства, получения образования, создания семьи. Мы начали развивать сопровождаемое проживание для таких ребят. У меня в Пензенской области огромный проект, в котором 120 ребят из разных регионов страны учатся, создают семьи, реализуют свои самые амбициозные инициативы. Кто-то пишет картины, держа кисточку в зубах, кто-то играет на музыкальных инструментах.

Еще одна задача, которой мы занимаемся, – дети при живых родителях не должны находиться в детских домах и становиться социальными сиротами. Это пережиток прошлого, который не укладывается в голове.

Я часто говорю, что у меня «официантский опыт» – я все сама ножками прошла. У меня 10 детей, пятеро из которых приемные. Но ни одна приемная семья, какая бы замечательная она ни была, не может заменить родную кровь.

И я часто рассказываю историю про своего приемного сына. Тогда было тяжело финансово. Я говорила ему: «Сынок, ну как же так? Мы тебе последние деньги даем на еду. А ты их экономишь и отдаешь отцу с алкогольной зависимостью». Ребенку тогда было 16 лет. И он мне сказал: «Мам, ты знаешь, это же моя кровь, это мои корни. Ты их не руби, а то я не смогу расти». Мы с ним рядом, мы для него значимые взрослые, даем ему шанс на успешную жизнь. Но там – кровь и родные.

Поэтому для меня участие в выборах – это возможность поделиться тем, что наработано нашей командой, рассказать о проблемах людей и найти решения.

– Ко мне же счастливые семьи не приходят... Ко мне приходят семьи, которые оказались в трудной жизненной ситуации, в социально опасном положении, когда они остаются один на один со своей проблемой.

К примеру, у мужа при родах умерла жена. А у него кроме младенца еще и старшие дети. Ему социальные службы говорят, чтобы он отдал малыша в детский дом до года, а потом, когда ребенок может пойти в ясли, он его заберет. А по сути цена решения вопроса – 30 000 руб. в месяц, столько стоит социальная няня. Если бы мы не решили это, то вернулся бы он за ребенком через год или нет – вопрос.

Мы сейчас составляем ресурсную карту регионов. Туда входят государственные организации, некоммерческие организации, службы помощи. Специалист, который приходит к семье, понимает – есть проблемы с трудоустройством, проблемы бытового характера. И мы не забираем детей, а с помощью дружественной НКО помогаем, условно, починить трубу отопления в доме.

Еще один проблемный момент – семейные конфликты, когда в ходе развода происходит дележ детей. Поэтому мы развиваем службу медиации, чтобы она помогла договориться родителям без рисков для детей, поскольку часто они становятся разменной монетой в этих семейных спорах.

– У нас есть и свои медиаторы, которых мы подключаем в непростых ситуациях. Когда мы говорим про поддержку семьи, должна быть «бесшовная система», хотя словосочетание мне кажется не самым удачным. Например, семья поняла, что у нее будет ребенок, значит, должна быть хорошая гинекология, затем хорошие роддома, перинатальные центры, неонатологи. Дальше – ясли и детские сады.

Сейчас мы активно продвигаем тему социальных нянь, потому что, я считаю, за этим будущее. Благодаря им можно снять много проблем у семей, где есть дети с инвалидностью, или с одинокими родителями. В ряде регионов социальные няни уже есть, но пока в основном в областных центрах.

Затем должна быть хорошая школа в шаговой доступности. Следующий вопрос – это возможность трудоустройства и доступ к жилью. У нас есть материнский капитал, семейная ипотека, проект «Молодая семья», начинает развиваться социальный наем жилья.

Но самое важное, чтобы все это было выстроено и понятно каждой семье. Чтобы все меры поддержки семьи получали в проактивном режиме.

У меня коллеги говорят, что меры государственной поддержки должны работать, по сути, как служба доставки, как маркетплейсы. Ты обозначил, какая помощь нужна, и все заработало.

Сейчас многое есть, но до совершенства далеко, и будем дальше работать.

«Люди не знают, что такое счастье»

– Я считаю, что одними мерами поддержки рождаемость не повысить. Я сама из многодетной семьи, нас было четверо. У общества должно быть нормальное отношение к этому. А у нас, наоборот, изменились циклы вступления в брак, рождения детей. Я в 18 лет вышла замуж, в 20 родила первого ребенка. Я уверена, что если ты вырос в большой счастливой семье, то ты такую семью захочешь и сам построить.

Я недавно провела опрос среди своих детей. У меня старшие приемные дети уже в браках. Я уже бабушка, чем очень горжусь, и очень хочу, чтобы внук меня бабушкой называл. Я у них спросила, сколько детей они планируют в своих семьях. И все сказали, что не меньше трех.

Кроме того, важно, как это все пропагандируется – в кино, передачах, рекламе. Мой любимый фильм «Однажды двадцать лет спустя», в котором играет Наталья Гундарева. Там в семье 10 детей. Я выросла на этом фильме. Таких искренних фильмов, когда ты хочешь быть похожим на героев, должно быть больше. В них не показывают роскоши или достатка, там счастье в другом. А многие люди просто не знают про такое счастье.

Мне дети говорят, что самое лучшее, что я для них сделала, – это то, что они есть друг у друга. Я подарила своим детям большую дружную семью, защиту и поддержку в любых обстоятельствах. А многие люди боятся такого, поскольку не знают, как устроены многодетные семьи.

Мы должны всячески популяризировать многодетные семьи, у людей должно появляться внутреннее желание родить ребенка, а государство должно обеспечить семьи всем необходимым.

– Я уверена, что причина в фокусе на себе. Это постоянное навязывание комфорта, благополучия, когда хочется все больше и больше, а достаточно никогда не бывает. Когда же появляется ребенок, встает вопрос – как жить дальше?

– Я могу сказать по своим детям. Когда говорят, что семьи создаются в более взрослом возрасте, то это опять же зависит от воспитания. У меня 21-летняя дочь через месяц выходит замуж, 19-летний сын планирует жениться в январе. Мне как раз кажется, что молодость обладает чудесным свойством, когда ты можешь свободно и без страха строить семью и рожать детей.

Институт уполномоченного сейчас активно занимается трудоустройством подростков, потому что раннее трудоустройство – это профессиональный опыт, выбор своего жизненного пути, первые деньги. Как следствие, в дальнейшем – создание семьи в молодом возрасте. Есть инфантильность в том, когда подросток все время сидит в телефоне, посудомойка моет посуду, стиральная машина стирает, доставка еду привозит – и подростку шевелиться особо не нужно. Поэтому, мне кажется, что первый профессиональный опыт больше мотивирует, он заставляет брать на себя ответственность.

Я начала работать в 16 лет. Мои одноклассники еще за партой сидели, а я была уже «Мария Алексеевна» и работала в музыкальной школе.

– Рождение ребенка ставит крест на карьере? Нет. У меня 10 детей. Меня что, можно назвать несостоявшейся в профессиональной деятельности? Многодетные мамы всегда активные. У них в голове органайзер. Они понимают, что им надо все успеть: одного ребенка забрать из детского сада, через час второго отвести в спортивную секцию, третьего забрать из школы и т. д.

Но я опять же повторюсь, что моя задача как уполномоченного в том, чтобы создавать условия для таких семей. Самая главная проблема – это жилье. И одна из задач – сделать так, чтобы оно стало доступно максимальному числу семей.

«Сохранять то, что есть»

­– Ребенок должен оставаться с кровными родственниками, и это прописано в Семейном кодексе. Но есть некоторые нюансы, которые требуют регулирования. К примеру, у нас прописан перечень кровных родственников – бабушки, дедушки, тети, дяди. У нас недавно была ситуация, когда ребенок остался сиротой, но у него есть прабабушка, которой 66 лет. Она не смогла забрать ребенка. Ребенка взяла приемная семья. Ни вмешательство общественности, ни наше вмешательство не помогли.

Что касается безопасности, то в статье 77 Семейного кодекса говорится, что при угрозе жизни ребенку со стороны родителей орган опеки может ребенка забрать [на основании акта региональных или местных властей]. После этого в течение недели органы опеки могут выйти с иском о лишении родительских прав. Значит, ребенок становится социальным сиротой. Ни о какой профилактической работе, ни о какой помощи семье, поиске родственников речи не идет.

Раньше была какая-то катастрофическая статистика – доходило до 400 отобраний детей в год в регионе. Сейчас статистика изменилась. В 2025 г. по всей России было около 500 отобраний. Это небольшая цифра.

– Работает наше участие, поскольку мы стали выстраивать систему помощи семьям. То есть не когда ребенка забирают и помещают в детский дом, а когда мы начинаем разбираться в каждой конкретной ситуации. В ряде регионов есть мобильные бригады – поступает звонок, что есть неблагополучная ситуация с ребенком. Туда выезжают не органы опеки или полиция, а социальная служба, куратор семьи, психолог или представитель кризисного центра. Мы не разлучаем маму с ребенком, потому что дома грязно, не работает печка или даже если есть зависимость у родителей. Родители все равно хотят остаться с детьми. Но если у них есть зависимость, то нужно помочь с ней бороться.

В таком случае это не считается угрозой жизни и здоровью. Мы забираем ребенка с мамой в кризисный центр и оказываем комплексную помощь семье без разлучений, не доводя до социального сиротства.

В Москве если есть угроза жизни и здоровью ребенку от родителей, то в течение трех часов находят родственников с нормальными характеристиками и передают ребенка им – до выяснения обстоятельств.

– Всегда будет небольшой процент родителей, которые не заинтересованы в воспитании детей, которые ведут маргинальный образ жизни и для которых дети – обуза. Но я проехала всю страну, я была в самых бедных домах, и в большинстве таких семей главная проблема в том, что родители остаются в одиночестве, у них нет поддержки.

Ситуации, когда надо забирать ребенка из семьи, были, есть и будут, но мы понимаем, что процент таких семей невысокий и что мы обязаны создать систему помощи таким семьям по всей стране. Ведь это неправда, что, когда ребенка забирают из семьи, он из интерната в 18 лет выходит прекрасным гражданином, который работает, создает семью. Часть детей в дальнейшем идут по пути своих родителей. А это приводит к вторичному сиротству, когда и их дети становятся социальными сиротами.

«Закон не всегда решает»

­– Мой опыт показывает, что закон не всегда решает. В 90% случаев дело не в законе, а в условиях, в инфраструктуре, в подходе.

Хочу ли я, чтобы не было домашнего насилия у нас в стране? Конечно, хочу. Считаю ли я, что для этого нужен закон? Нет, не считаю.

– Основная причина семейного насилия в 80% случаев – это алкогольная зависимость. Мы с коллегами сейчас работаем над комплексом документов, который в каждом регионе позволит выстроить систему помощи алкоголезависимым людям. Это медицинское лечение, медицинская и социальная реабилитация. Причем социальная реабилитация будет без разлучения с детьми. Кроме того, в эту систему будут входить клубы пациентских сообществ, наркологи, психотерапевты.

Я как-то одному губернатору предложила провести форум по работе с зависимыми родителями, им же надо помогать, мотивировать пройти лечение. Он мне сказал, что это позорная тема и такой форум проводить не надо. Теперь же нам многие говорят, что готовы работать по этой теме, чтобы помочь в решении проблемы.

– К примеру, доступность семейных психологов, которые могли бы помогать решать семейные конфликты. Еще один путь – это кризисные центры, куда женщина может уйти. Мы сейчас открываем их по всей стране.

Мы приняли решение перепрофилировать детские дома в кризисные центры для помощи семьям, в центры дневного пребывания для детей с инвалидностью, где они могли бы проходить реабилитацию. Таких центров у нас в стране уже больше тысячи. Они должны быть повсеместно – чтобы в шаговой доступности была возможность получения помощи супругу, который столкнулся с агрессией.

Еще мы развиваем клубы «Устойчивая семья», где психологи работают с семьями, в которых есть алкогольная зависимость, домашнее насилие. Я могу своим личным опытом поделиться. Я как приемная мама брала подростков. Были ситуации, когда накал страстей с детьми оказывался такой, что хотелось собрать сумку и выкинуть за дверь.

У нас был клуб приемных родителей, который меня спас. Я звонила, они отвечали: «Спокойно. Идешь и режешь морковку. Делаешь вид, что ничего не происходит. Он тебя за ногу укусил? Поздравляю, это кризис 3-х лет, мы растем». А там – такой 16-летний коняга.

– МВД реагирует. У нас было несколько случаев в работе, когда мамы говорили, что первые шаги предприняли, но потом следствие затягивалось. Мы включались и говорили коллегам из МВД, насколько важно довести все до конца.

Но будем честны, к сожалению, сейчас ситуация такова, что многое зависит от женщины. Не каждая женщина заявит в полицию на своего мужа, многие тянут до последнего – до сильнейших избиений или до трагических ситуаций. Зачастую МВД включается уже на крайней стадии.

– В тех случаях, с которыми мы работали, они не возвращались. Мы помогали с переездом в другой район, в другой город. Но мы брали критические ситуации, когда насилие длилось несколько лет. Главная же задача – это раннее выявление и профилактика, когда можно помочь.

«Рожать заставляют на скотобазе»

– Они не должны говорить это. Они должны создавать условия, чтобы женщины рожали. Невозможно заставить родить ребенка. Рожать заставляют на скотобазе. Это странный подход. Нужно создавать условия, чтобы женщина хотела рожать.

И не надо забывать все-таки, что женщина рожает ребенка от мужчины – т. е. она должна хотеть от него родить. Он должен быть таким человеком, чтобы женщина была за ним как за каменной стеной. Бывают ситуации, когда женщина рожает ребенка для себя. Но в большинстве – это все же про семью. Это про атмосферу, про взаимопонимание, про то, что мужчина рядом, когда ты беременна. Мужчин тоже надо воспитывать.

Я не раз бывала на встречах, когда психологи работали с женщинами, которые думали об аборте, и помогали им сохранить беременность. В основном мысли об аборте были связаны у женщин с неуверенностью в своих супругах – страх, что муж уйдет, что он не хочет детей и т. д. Поэтому очень важно, какой человек рядом.

– Надо смотреть в комплексе на статистику – если в каком-то регионе запретили аборты в частных клиниках и у них статистика снизилась, то не выросла ли она в соседних регионах? Единственный плюс, который я вижу в запрете абортов в частных клиниках, в том, что там не всегда дают возможность женщинам пообщаться с психологом и социальным работником.

А женщина должна понимать, что есть выплаты по беременности, потом декретные, потом единое пособие и т. д. Когда аборты делаются только в государственных клиниках, то там соблюдаются все требования, перед тем как совершится это трагическое событие.

В первую очередь государству надо давать ощущение защиты. И тогда все будет гораздо лучше. Хотя надо отдать должное, что за два года на 12% число абортов снизилось. Надеюсь, что это не игра статистики, а действительно так.

«Страх держит в определенных рамках»

– Не то чтобы минусы... Я просто всегда против категоричных запретов. Я за вариативность, за возможность помощи, за уважение.

У нас сейчас в регионах принимают законы о запрете склонения к аборту – вот это отличная вещь. Я в свое время встала на учет, будучи беременна третьим ребенком, на 30-й неделе, чтобы не слышать этого ужасного вопроса: «Аборт делать будем»? С третьим ребенком я понимала, что мне такой вопрос точно зададут. Сейчас этот запрет оберегает женщин от таких страшных предложений.

Теперь, когда женщина приходит к гинекологу, ее поздравляют, говорят, как хорошо, что она будет мамой. То есть сознание перестраивается на нужный лад.

– Ну это те же гинекологи, которые раньше спрашивали, будешь ты рожать или делать аборт. Все-таки появился страх – принят закон, появилась ответственность за его несоблюдение. Страх всегда держит в определенных рамках.

Сейчас работают специалисты по переобучению гинекологов, проведению этих диалогов, первичных приемов. Реформы не происходят быстро и гладко, но отношение к теме меняется. Аборт стали воспринимать как убийство будущего ребенка. Раньше это было хирургическое вмешательство. «Мое тело – мое дело» и т. д. Я не говорю про психологические последствия, которые бывают у женщин, сделавших аборт.

Я не знаю ни одной женщины, которая сделала аборт и потом об этом не пожалела.

– Конечно. Но ведь это можно по-разному сказать. Мое тело – мое дело, и я делаю то, что не может сделать больше никто. Делать карьеру могут многие, а родить вашего ребенка можете только вы. Либо вы можете сказать, что это только ваше дело и не вмешивайтесь. Решение за каждым конкретным человеком.

– Я могу честно сказать, что боюсь злоупотребления таким законом, что будут наговоры, что он будет использоваться в каких-то иных интересах. Когда будет вхождение в семью в грязных сапогах, как я говорю. Не все так однозначно. Было несколько заходов к принятию этого закона. Но он не проходит, консенсуса нет. Если его менять содержательно, то тогда он будет беззубым и смысла от него нет. Поэтому, как я уже сказала, все-таки в первую очередь нужно создавать условия, когда женщина могла бы получить помощь в подобных ситуациях.

«Жизнь таких детей сломана»

– Общалась. И это самые страшные встречи для меня. Я часто езжу в воспитательные колонии, в сизо. Я вижу рост числа детей, которые сейчас находятся под следствием по таким делам. Большая часть из этих детей до конца не осознавали, что они делают. Недавно виделась в московском сизо с 14-летним мальчиком, который арестован по такому делу. У него парализован отец, ребенок хотел подзаработать, ему начали звонить, а дальше, понятно, пошли угрозы отцу, и вот мальчишка поджигает релейный шкаф, чтобы спасти своих близких. Для меня самое страшное, что жизнь таких детей сломана. Я понимаю, что уже ничего не могу сделать и не могу ему помочь.

Поэтому сейчас мы по этой теме работаем по трем направлениям. Первое – это раннее выявление. Мы рассказываем родителям, на что нужно обращать внимание. Ребенок переворачивает телефон, кодирует его, начинает проводить странные операции с картами, замыкается в себе и т. д. Родители доверительно должны детям объяснять, что силовые структуры никогда не будут звонить и писать напрямую, что, если тебе предложили легкий заработок, расскажи об этом, в конце концов, вместе подзаработаем, если все законно.

– Это профилактика. Ребята, которые сейчас находятся под следствием или в колониях по таким делам, готовы рассказывать, как с ними все это произошло. Важно записывать и распространять интервью с ними и их родителями. Третье направление – это создание окружения вокруг подростков, поэтому мы развиваем подростковые пространства. Вместо того чтобы ходить по заброшкам и торговым центрам, дети могут прийти в подростковые пространства. Там можно поиграть в настольные игры, посмотреть фильмы, попить чая. Там работают психологи, которые могут определить, есть ли у подростка проблемы. Мы развиваем уличные подростковые службы, когда специалисты выходят в места скопления детей и предлагают прийти в эти центры, к примеру на мастер-класс, где делают бейсболки и шоперы. Сейчас по России 335 таких центров. Но моя задача – сделать их повсеместными.

Хорошо заходят социальные театры, когда ребята на сцене прорабатывают свои проблемы исходя из сценария спектакля. Мы специально придумываем спектакли на какие-то острые темы. Все это началось с финала конкурса «Большая перемена» несколько лет назад. Тогда ребята поставили спектакль на тему буллинга и конфликтов в школе. Со мной рядом сидит руководство Минпросвещения, коллеги из администрации президента. Все смотрят этот спектакль и не понимают, в чем проблема – ведь у всех в школах были конфликты, которые зачастую заканчивались драками. В зале находится около тысячи детей. Ведущий в какой-то момент предложил поднять руки тем, кого хоть раз травили в школе. Руки подняла большая часть зала. Для всех это было откровением, и была поставлена задача заниматься этой проблемой. После этого стала активнее развиваться медиация в школе. Школьным психологам, социальным педагогам, советникам по воспитанию поставлена задача отслеживать эти проблемы. Разрабатываются законопроекты по травле в школе.

– Насколько я понимаю, скоро это будет сделано. Мы дали свои рекомендации. Самое главное, что нельзя замалчивать проблему и делать вид, что ничего не происходит. Все должны понимать свою ответственность – и педагоги, и родители, и сами дети, участвующие в травле, и те, кто смотрит на это. Если подросток стоит в стороне и просто наблюдает за травлей, причастен он к этому? Конечно, причастен. С его безмолвного согласия это происходит.

У нас количество обращений по конфликтным ситуациям в школе растет. Мы разбирали одну ситуацию, когда и родители, и дети травили одного мальчика в классе. Когда мы вмешались, конфликт уже достиг апогея. В качестве решения проблемы руководство школы предложило разделить класс на две части: в одной – один мальчик, в другой – все остальные. Абсурдность иногда повергает в шок.

«Дети всегда были объектом манипуляций»

– Я все время смеюсь, когда Украина говорит, что «депортированы десятки тысяч детей»... Но почему-то они никогда не говорят, что у нас есть канал коммуникации – с 2023 г. мы напрямую взаимодействуем с уполномоченным Верховной Рады Украины по правам человека Дмитрием Лубинцом.

Наши аппараты регулярно на связи. Мы сверяем все списки и с одной, и с другой стороны. Там нет даже сотен детей, не говоря уж про десятки тысяч. Это единичные случаи, большинство из которых связаны с семейными спорами, например, когда мама в России, папа на Украине, или наоборот. Люди в рамках одной страны зачастую не могут договориться, с кем останется ребенок – с отцом или матерью. Что уж говорить, когда родители находятся в двух воюющих странах. Другие примеры связаны со смертью или болезнью одного из родственников, с которым ребенок находится в России или на Украине. И соответственно, начинается поиск родственников этого ребенка и передача ребенка им. У нас никогда не было и нет никаких запретов на то, что, если где-то есть родственник, обладающий правовыми основаниями на ребенка, мы не будем способствовать передаче этого ребенка. Президент еще в 2022 г. сказал, что если будут такие ситуации, их надо решать. Никогда мы не делали так, что, если родители на Украине, а ребенок каким-то образом оказался в России, мы его им не отдадим. Такого нет.

Главное, чтобы это были родители или родственники. А что делает Украина? К примеру, они берут списки детей из детских домов в Херсонской области и запрашивают этих детей под каких-то непонятных опекунов, которых они вчера назначили. А у нас в Херсонской области есть родители этих детей – кто-то из них лишен родительских прав, кто-то в промежуточной ситуации. Почему мы должны передавать этих детей, за которых отвечаем уже четыре года и когда их родители в России?

– У нас есть четкий алгоритм, которому мы следуем. С момента, когда нам поступает информация о ребенке с Украины, мы определяем – находится ли этот ребенок в России, подключаем МВД. На место выезжают наши уполномоченные, местные органы власти, которые проверяют, с кем ребенок, в каких условиях он живет. Проверяются правовые основания заявителя с той стороны. Такой же процесс происходит на Украине. И это важно понимать, поскольку не только мы возвращаем детей на Украину. Какие-то дети возвращаются к нам. Мы вот на днях вернули 14-летнюю девочку с Украины маме в Россию.

Когда ведутся боевые действия, граница этих действий передвигается. Дети остаются с одной или с другой стороны. Мы подключаемся только в тех случаях, когда наше вмешательство требуется. Потому что в большинстве семьи сами воссоединяются. Наша помощь требуется, когда непонятна логистика, когда необходимо медицинское сопровождение – несколько раз детей с тяжелой инвалидностью отвозили к родителям на Украину на скорой помощи. Либо когда у людей сложности с финансами либо есть страх приехать в Россию, мы помогаем с сопровождением.

Всего 177 детей мы воссоединили в России, [а также отправили для воссоединения] на Украину и в третьи страны за все это время. Всего через нас прошло 1400 детей и взрослых по разным спискам. Как правило, в списке фамилия, имя, отчество, дата рождения, предполагаемое место проживания или место, где ребенок находился в последние разы. Я говорю: «Коллеги, мы так не работаем». Мы включаемся в процесс, только когда понимаем, кто ищет на том конце. Они кричат, что мамы, папы плачут, дети в России, а мы не помогаем. Но покажите нам этих родителей. Если вы говорите, что есть десятки тысяч детей, то значит, где-то есть десятки тысяч родственников, которые их хотят забрать. Я сама мама. Если бы я в такой ситуации оказалась, я бы сделала все возможное, чтобы своего ребенка вернуть. Здесь такой ситуации нет, все это мифология, которая не имеет ничего общего с реальностью.

У нас есть посредники, которые верифицируют каждый случай воссоединения детей с родителями. Мы стали это делать, потому что семьи воссоединялись, но Украина говорила, что этого не было. Теперь у нас есть международные партнеры, которые за этим следят, – это представители Катара. Международный комитет Красного Креста нам помогает с логистикой и транспортировкой. Первая леди США Мелания Трамп включилась в процесс, за что ей огромное спасибо. Она не просто помогает в воссоединении. Она вникает в каждую ситуацию. Мы по каждой семье, которая должна воссоединиться, направляем ей данные. И она помогает в переговорах с украинской стороной. Спецпредставитель президента Кирилл Дмитриев является посредником. И, естественно, украинская сторона. В такой конструкции мы работаем. Сейчас у нас в работе единичные случаи.

– Да. Последнее воссоединение у нас было – мы двоих детей передали в Германию. В одной ситуации у мальчика умер сначала папа, потом мама. Сестра мальчика уехала в Германию. Мы ей передали брата. Во второй ситуации девочка в России была с бабушкой, а ее мама – в Германии. Мы девочку передали маме.

Мы ничего не скрываем, у нас все открыто. Мы встречались с президентом Международного комитета Красного Креста Мирьяной Сполярич-Эггер, показали ей информацию по всем детям, которые к нам поступили, объяснили, как происходит процесс верификации. Она на все это смотрит и говорит: «А что тогда обсуждается»? Я ей сказала, что сама могу сколько угодно таких списков наделать. Берутся фамилии детей из данных загсов, и их представляют как детей, сворованных Россией. А их даже на территории России нет. Это фейк. Причем этим фейком пользовались во все времена, во всех конфликтах. Дети всегда были объектом манипуляций. Кого это не тронет: «Россия – агрессор, забрала детей, русифицировала, украла и съела еще на завтрак».

– В чем меня только не обвиняли... Я иногда засыпаю и думаю, какой я страшный человек. У меня приемный сын из Мариуполя. Он не говорит на украинском языке, он говорит на русском языке. Мы всегда были братскими народами, мы говорили на одном языке. При этом мы не отменяем украинскую культуру, украинский язык, традиции. У нас многонациональная страна. Мы всегда к этому относились нормально. Все мои дети на четверть с украинской кровью. Мы все перемешаны. Я не понимаю, как можно сказать, что русифицировали украинских детей...

– Это патриотическое воспитание детей. Они становятся гражданами России. На них распространяются все меры поддержки – медицина, образование, санаторно-курортное лечение, поездки в лагеря или, как они говорят, «лагеря перевоспитания». Соответственно, и поднятие флага, и пение гимна. Что это только на них распространяется? Нет, мы всех детей так воспитываем.

Мы изучали ситуацию в европейских странах. Туда же много людей уехало. Там дети должны обязательно обучаться в школах на языке этой страны. К примеру, многие дети пытаются учиться в украинской школе, но если они не посещают местную школу, то к ним приходят органы опеки и ставится вопрос о ненадлежащем воспитании детей. И никто не говорит, что этих детей национализируют.

– Они берут данные о детях из разных баз данных. Мы начинаем эти списки проверять. И выясняется, что кто-то из детей живет в России со своими родителями, другие дети никогда в России не были и их здесь нет, кого-то мы уже вернули, а кто-то вообще не терялся. Мы иногда звоним родителям из этого списка, мама отвечает: «Вы уже шестые, кто нам звонит. Мы живем в Норвегии. У нас все прекрасно. Зачем вы нам все названиваете»? Когда начался конфликт России и Украины, там начали подгружать базы данных разных семей, брали данные о пересечении границы, информацию об интернатных учреждениях. Все это вперемешку присылают нам.

Главное, в чем меня обвиняют, – что я устраивала детей из детских домов в приемные семьи. Мы действительно 380 детей устроили в замещающие семьи в России. Как это происходило? Это дети, которые после 2014 г. были помещены в детские дома ЛНР и ДНР, родственники у них тоже находятся в ЛНР и ДНР. Перед тем как устроить ребенка в семью, мы по каждому прорабатывали возможность вернуть его к родственникам или устроить в близкую для этого ребенка семью. Если это было невозможно, мы подбирали другие. Это было самым масштабным делом, которое мы делали нашей командой. Огромное количество людей звонили, писали, присылали свои резюме, чтобы взять детей с Донбасса. У нас было две семьи, я думала, что мы их никогда не устроим. Одна семья – девять братьев и сестер, которые были в разных детских домах, вторая – пятеро детей с тугоухостью у всех. На первую семью стояли очереди, на вторую – было три семьи. Это возможность дать детям, которые большую часть своей жизни прожили под бомбардировками, другую жизнь.

Мы недавно провели исследование, проехались по всем семьям, которые взяли детей с Донбасса. У них все хорошо. Большая часть детей уже совершеннолетние, они определились со своим будущим. Многие из этих детей получили нормальную медицинскую помощь за эти три года. А я помню, как мы везли этих детей. Они прятались сами, потому что боялись салютов, грома, прятали хлеб, потому что не понимали, будет ли он у них завтра, без конца заряжали телефоны, потому что раньше у них электричество работало через раз. Сейчас у этих детей нормальное детство – они танцуют, поют, занимаются футболом, учатся. Мне не стыдно. Мне, правда, не стыдно. Мы все правильно сделали.

– Да, очень много.

– Это было в самом начале, когда была информационная волна.

У меня первая встреча с президентом была в день начала специальной военной операции, в 23.00. Он тогда сказал, что всех детей, кого возможно, из детских домов устраивать в семьи. Сейчас тоже много детей жизнеустраивается в семьи. Но, конечно, не так активно, как тогда.

– В основном это социальные сироты. Детей, у которых погибли родители, мало. Их почти сразу забирают родственники, соседи, семьи одноклассников.

– Нет. Даже те дети, которых мы устраивали из ДНР и ЛНР, в их списках почти не фигурируют. Сейчас со стороны Украины целая армия работает, чтобы находить детей, которые раньше жили на Украине. Они активно мониторят социальные сети этих детей. Поэтому мы стали блюрить их лица на фотографиях, чтобы не подвергать семьи, которые их взяли к себе, опасности.

– Им пишут с угрозами, пытаются вербовать этих детей. Пишут, что «ты с Украины, мы ждем тебя здесь». Пишут негатив про Россию. У меня было так с сыном, его сильно атаковали в соцсетях.

«Мне в первую очередь было страшно за детей»

– Когда появилась эта новость, я была в Санкт-Петербурге. У меня был рейд с представителями силовых структур и журналистами по злачным местам, где собираются подростки. Мне тогда коллеги сказали, что вышла какая-то странная новость про ордер на мой арест. Я мельком глазами пробежала новость. Единственное, что поняла, – что это с президентом. А с ним ничего не страшно. Я не знала, что такое МУС, какие у них возможности и т. д. Только потом, возвращаясь в Москву, по дороге начала разбираться, что это такое.

Честно скажу, мне было страшно. Я поняла, что в 123 странах мира меня могут арестовать, если я пересеку их границу, – и это произойдет, даже если ты туда не летишь, а, к примеру, самолет совершил экстренную посадку. И мне в первую очередь было страшно за детей, как они будут жить без меня, если что-то произойдет? После этого у меня появилась личная охрана. Несколько раз в разных регионах готовились диверсии, ловили каких-то людей.

– Нет, не покушение. Я им живая нужна. Захват, чтобы я дала показания против президента. У них же доказательной базы нет никакой. К нам не приходили никакие официальные документы. Мы про ордер на арест узнали из СМИ. А ведь если следственные действия ведутся, то должны же запрашивать какие-то данные...

Знаете, я никогда про это не говорила, но вам скажу. Я спокойно реагировала на зарубежные обвинения. Тяжелее было с теми обвинениями, с которыми я столкнулась здесь. Люди же не до конца понимают. Они читают новости, что выдан ордер на арест, а значит, я виновата. И когда я общалась с какими-то чиновниками, то они мне говорили о том, что не могут понять, каких детей я куда-то устраивала. Это было обидно. Внутри России люди считали, что дыма без огня не бывает, что она виновата, в разговорах – разные намеки: «Ну было же, да»? То есть последние четыре года я живу в этой позиции оправдания. Хотя я на кон поставила самое дорогое, что у меня есть, – свою безопасность и безопасность своей семьи. У меня много детей, им поступало множество угроз, их данные вывешивались в публичное поле, им писали оскорбления. Маленьким детям присылали статьи с заголовком «Съем москаленка» или «Ест украинских детей». Дети три года уже живут в этой ситуации. Ты понимаешь, что это не закончится, ордер с тебя не снимут, скорее всего, это пожизненная история. То есть это жизнь в состоянии постоянных ограничений.

Для меня большим переживанием было то, что из-за фейков, связанных с моей демонизацией, родители боялись за помощью обращаться. Прежде всего те родители, которые живут на Украине. Они искали какие-то обходные пути. Но, наверно, я бы и сама испугалась.

«Я русская феминистка»

– Феминизм бывает западный, а бывает русский. Он разный. Русский феминизм – это про такое равноправие, когда женщина говорит, что я могу быть вместе с мужчиной. А западный феминизм – это когда женщина говорит, что мне мужик вообще не нужен.

Что касается меня, то я простая русская баба. Я все время это про себя говорю. Я могу и в горящую избу войти, и коня на скаку остановить. Но иногда задаешь вопрос: «А надо ли»? И эта возможность спрятаться за мужскую спину так для меня дорога. Когда я в должности, когда я спасаю, защищаю, решаю проблемы, я русская феминистка. Но как женщина я всегда была за мужчиной, и я очень это ценю. Я выросла в патриархальной семье, когда папа для меня – главный мужчина в моей жизни. И я всегда говорю – за что меня мужчины очень любят, – что мужчины во всем лучше. Мы – за мужчинами. Кто у нас лучшие отельеры, повара, чиновники, строители? Это мужики. Но без нас, женщин, они ничего не могут. Без нас они становятся черствыми, жесткими, сердце у них скукоживается до невозможных размеров. А с нами все совсем по-другому. Мы полюбим, обласкаем, детей нарожаем, борща наварим, поругаемся, все сделаем.

Поэтому мне кажется, что это такой гармоничный процесс – когда работаешь, ты в одном состоянии, но когда приходишь домой, ты свой сюртук оставляешь у двери и превращаешься в милую, нежную, заботливую жену и мать. Вот это моя сила.