Инвестиции в дизайн: как отличить будущую икону от просто старого стула

П римерно тогда же в Англии Робин Дэй спроектировал для фабрики Hille стул из цельноформованного полипропилена — тоже прорыв своего времени, тоже музейный экспонат: он есть в коллекции Музея Виктории и Альберта, его печатали на почтовой марке. Но его выпустили тиражом в 64 млн штук, и фабрика делает его до сих пор. На вторичном рынке он стоит как подержанный стул, потому что предложение здесь бесконечно. Вывод простой: дорожает не талант сам по себе, а дефицит. К нему есть два пути.

Путь первый — искать дефицит, который уже возник. Чем меньше был тираж и документальнее происхождение, тем выше потолок цены. У Жаннере дефицит сложился по обстоятельствам: мебель делали под конкретные здания одного города. У Жана Пруве — осознаннее: он был инженером с собственной мастерской, делал вещи под конкретные заказы, и тиражи исчислялись сотнями, а не миллионами. Переиздания Vitra стоят как обычная хорошая мебель, а подлинный стул Пруве 1950 года уходит на торгах за 8-9 тысяч долларов, редкие вещи того же происхождения — за 200-300 тысяч. 

Tabouret Métallique, созданный дизайнером Жаном Пруве

в 1936 году и выпускаемый компанией Vitra, и Heart Cone Chair, знаковое кресло для отдыха с характерной спинкой в форме сердца, созданное датским дизайнером Вернером Пантоном в 1958 году для компании Vitra

Архив пресс-службы

Та же механика у скандинавской мебели середины века: вещи Ханса Вегнера и Финна Юля делали не фабрики, а столярные мастерские — вручную, небольшими партиями. Поэтому кресло «Вождь» Юля в 2013 году поставило рекорд для всей категории — 422 500 фунтов, а набор стульев Вегнера год спустя ушел почти за ту же сумму при эстимейте в разы ниже.

Есть и обратный случай: когда идея становится настолько успешной, что ее тиражируют уже без автора. В 1948 году датчанин Поль Кадовиус придумал Royal System — настенную систему хранения на рейке, одну из первых в мире, от которой пошел весь жанр «стенки». Идею давно растиражировали десятки фабрик, но именно оригиналы Кадовиуса стоят дороже миллионов позднейших копий — дорожает не решение, а тираж, в котором оно было впервые воплощено.

Путь второй — не искать дефицит, а купить подлинность у тех, кто ею владеет. Охота за редкими лотами требует экспертизы и доверия к провенансу, и не каждый инвестор готов в это погружаться. Альтернатива — культовые итальянские фабрики, которые с начала XX века сами стали институтом подлинности. Poltrona Frau основана в 1912 году Ренцо Фрау и с первого каталога строила репутацию на коже как главном материале бренда: кресло и диван Chester, которые делают до сих пор, были в том самом первом каталоге, а в 1987 году фабрика разработала собственную Color System — стандарт выделки кожи, который стал частью идентичности марки. Cassina основана в 1927 году братьями Чезаре и Умберто Кассина в Меде под Миланом; в 1964-м компания запустила коллекцию I Maestri и получила права на мебель Ле Корбюзье, Пьера Жаннере и Шарлотты Перриан — сегодня это эксклюзивный мировой лицензиат их наследия, то есть легальный способ владеть тем же дизайном, что подорожал на аукционах, без риска нарваться на подделку. С 2005 года Cassina и Poltrona Frau — часть одного холдинга вместе с Cappellini, объединившего едва ли не весь канон итальянского модернизма под крышей, которая сама отвечает за подлинность каждой вещи.

Ковер Perspective, выпущенный компанией Illulian в сотрудничестве с бюро Zaha Hadid ArchitectsАрхив пресс-службы

Та же логика работает и за пределами мебели. Миланский дом Illulian с 1959 года делает ковры вручную: шелк в сочетании с гималайской шерстью, узелковое плетение, которым до сих пор занимаются кочевые тибетские мастера, и семь-тринадцать недель работы на один ковер — здесь дефицит создает не редкий тираж прошлого века, а просто физическое время ручного труда, которое невозможно ускорить. К этому добавляются коллаборации с архитекторами вроде Захи Хадид и Карима Рашида, которые превращают ковер из фонового элемента интерьера в отдельный предмет коллекции.

Ценность этого пути не в потенциале бесконечного роста, как на аукционе, а в предсказуемости: такая мебель не будет стоить как подержанная, потому что фабрика контролирует тираж и происхождение сама, а не полагается на то, что рынок случайно создаст дефицит через полвека. 

Стул Робина Дэя не стал хуже с точки зрения дизайна: он просто выбрал другую судьбу, когда фабрика согласилась на десятки миллионов экземпляров. Рынок не награждает за талант сам по себе и не наказывает за массовость: он реагирует только на дефицит — случайный, как в Чандигархе, ремесленный, как у Пруве и Вегнера, или институциональный, как у Cassina, Poltrona Frau, Illulian и Poliform.

Мне это интересно не как коллекционеру, а как человеку, который собирает ARTDOM: на выставке такие бренды оказываются рядом с массовым дизайном, и контраст между институциональной и рыночной подлинностью становится очевиден.