Сон бабочки рождает мутантов
Таджикский театр музыкальной комедии им. Камола Худжанди, показавший "Сон бабочки" в Школе драматического искусства, уже привозил в Москву свой спектакль. "Юсуф потерянный вновь вернется в Ханаан" игрался на одном из первых чеховских фестивалей и западал в память навсегда - гортанными криками умирающих от любви героев, неостановимым, а-ля суфийские дервиши, кружением мизансцен, отчаянной тоской и идеальной красотой.
В отличие от "Юсуфа" "Сон бабочки" идет на маленькой сцене и с самого начала кажется немножко ненастоящим, почти кукольным. Под ногами актеров плещется, вздыхает песок, с потолка свисают коврики, в глубине сцены, как в дорогой чайхане, сидят музыканты. Райски яркие костюмы ослепляют взор. А тут еще косички, браслеты, золотом расшитые чувяки, бубна звон и подведенные глаза красавиц. Сюжет откровенно сказочный: Ходжа Насреддин странствует по свету, влюбляется, сражается, теряет друзей и возлюбленную. Все словно не всерьез. Музыканты, аккомпанируя действию, улыбаются про себя. Когда Насреддин в разгар битвы страшным голосом кричит: "Карабутон! " - зал хохочет, забыв сопереживать герою. Но анекдот скрывает, и не очень старательно, притчу. История Насреддина - это не похождения в стиле сына турецкого подданного, а странствия души. Дзен-буддистское название спектакля отзывается в финале, когда герои, живые и мертвые, мирно взявшись за ручки, танцуют вокруг спящего мальчика. Жизнь оборачивается сном, театром теней, великой иллюзией, и непонятно, кто кому снится в хороводе теней: бабочка - Насреддину, Насреддин - бабочке или оба они - мальчику. Однако рассказана эта притча сверхсовременным языком. Обвешанный эффектными аксессуарами, "Сон бабочки" совсем не похож на этнографическое шоу. Он опрокидывает все расхожие представления о восточном театре. Здесь удивляет все, и прежде всего - откровенная эротичность. В зале сидят зрительницы, с ног до головы закутанные в черное, а на сцене бренчат браслетами, изгибаясь в три погибели, невозможно соблазнительные гурии. Одну из них местный царек подсовывает Насреддину, чтобы она обучила его науке любви, но ученик попадается бестолковый. Тогда монарх решает показать ему, что такое любовь в натуре, но в разгар демонстрации погибает от апоплексического удара.
Но мало-помалу гурии, подмигивая, пританцовывая и позвякивая подвесками, разбегаются по углам, а Насреддин остается в мужской компании. И чувствует себя гораздо лучше. Гурий он боялся и пальцем коснуться, а с мужчинами вволю возится в песке, обнимается, дерется. Программка твердит одно, фактура спектакля бормочет другое: этому Насреддину интересны мужчины. Бритоголовый субъект с блатной улыбочкой (Н. Курбон) становится похож на уголовников Жене, а песок, рассыпанный по сцене, напоминает о пустынях Пазолини. Спектакль Барзу Абдураззакова использует ту же стратегию географического остранения, которую регулярно пускают в ход мастера горлового пения и хозяева клуба "Дом". Есть такой любопытный, науке не известный факт: чем дальше от нас место на Земле, тем более извилисто там течет время. В Таджикистане еще живут люди с нарисованными, как на старинных миниатюрах, бровями. Однако стоит им выйти на сцену, как они кажутся пришельцами из далекого будущего. Затерянные миры оборачиваются закоулками времени. "Сон бабочки" порой напоминает легенду об открытой и забытой планете. Песок спектакля освещен явно не нашим Солнцем. А извилистый фарси, кажется, требует для произнесения совсем нечеловеческого голосового аппарата. Огромный мутант с голым черепом, заглянувший невзначай в сны маленького мальчика, похож не на сказочного Насреддина, а на влюбленного Терминатора или инопланетянина из "Звездного пути".