Проект «Зеркальные Лаборатории» НИУ ВШЭ — Пермь и Сахалинского государственного университета (СахГУ) изучает, как культура, среда и технологии формируют и меняют трудовые смыслы. Исследование объединяет индивидуальный опыт, профессиональные нормы, городские проблемы, творческие практики и цифровые условия труда. Руководитель Лаборатории междисциплинарных исследований по антропологии труда НИУ ВШЭ в Перми Лилия Пантелеева рассказала о работе проекта.
— Как создавался проект и почему вы решили сотрудничать с коллегами из СахГУ?
— Первоначально это была инициатива двух постдоков НИУ ВШЭ в Перми. В 2022 году вместе со мной в пермскую Вышку пришла Александра Салатова, приехавшая с Сахалина. Мы знали научные школы и направления регионов, и у нас возникла идея их совместить. Так началось сотрудничество по проекту «Индустриальная культура: цифровые решения для исследовательской экосистемы». Мы проработали вместе три года, и сейчас проект вышел на новый уровень, он продлен на новый трехлетний срок. Лаборатория управления креативной экономикой регионов НИУ ВШЭ — Пермь и сектор исследований индустриального технического наследия СахГУ объединились в проекте «Лаборатория междисциплинарных исследований по антропологии труда».
— Расскажите о ключевых направлениях деятельности проекта. Можно ли говорить, что он направлен на изучение взаимного влияния человека и профессии?
— У нас шесть основных направлений: антропология труда, антропология профессий, антропологический корпус, антропология промышленного города, антропология труда в креативных индустриях, а также безопасность человека в условиях цифровизации и автоматизации труда. Все они сходятся в изучении трудовых смыслов, механизмов их закрепления и изменения под влиянием культуры, среды и технологий. Это задача, объединяющая нас.
— Как бы вы определили сферу их изучения?
— Антропология труда изучает смыслы, которые проявляются в разных профессиях, когнитивные аспекты профессиональных смыслов и другое. Мы исследуем, как люди запоминают свой профессиональный опыт, какие стратегии используют для легитимизации себя как субъектов истории.
В частности, мы изучили мемуары шахтеров Сахалина, обнаруженные во время экспедиции на остров в 2022 году. Я и Вероника Ремизова проанализировали книги ветеранов, изданные ими в возрасте 67–74 лет. Формально их профессия относится к системе человек — техника, однако в автобиографических записях доминируют не воспоминания об угле и трудовых операциях, а темы трудового коллектива и руководства. Профессиональная идентичность тесно сплетена с социальными отношениями.
При этом сам факт публикации мемуаров — не просто фиксация прошлого, а публичный акт легитимизации. Шахты закрываются, отрасль уходит в прошлое, опыт ветеранов объявляется устаревшим. В ответ они пишут книги с эпиграфами вроде «Моему внуку», чтобы превратить свою жизнь в назидание и заявить о себе как о субъектах истории.
— Чем отличается от нее антропология профессий?
— Она изучает нормы, ценности и ритуалы отдельных профессий.
Мы с коллегами из Пермского государственного гуманитарно-педагогического университета и усольского музея «Палаты Строгановых» исследовали профессиональную речь горняков Пермского края, издали «Словарь шахтерской лексики» (2025). Если говорить о конкретных обычаях среди пермских шахтеров-калийщиков: мой дядя (он был машинистом комбайна, горел в шахте) рассказывал, что для измерения пройденного расстояния — сколько каждая бригада прошла за смену — они делали особые пометки: мочились на стену.
В Магнитогорске мы со студентами исследовали трудовой опыт работников мостостроительного предприятия, бывшего Мостопоезда-416, ныне обособленного подразделения «Мост» в ООО «Урал-Сервис-Групп». Это одно из немногих предприятий в России, которое не только возводит мосты, но и создает их комплектующие. Мы узнали, что центральным символом моста для рабочих являются балки пролетного строения. Процесс заливки балки — наиболее ответственная операция, символизирующая ее рождение: если кто-то ошибется, мост не будет иметь нужной прочности. День, когда делают балку, для работников особенный: достаточно увидеть их лица в момент работы, чтобы понять, насколько серьезно они это воспринимают.
Интересно и то, как среда влияет на переживание человеком своей работы. Вместе с коллегами Еленой Шадриной и Марией Лекановой мы приступили к изучению культуры в ателье индивидуального пошива в Перми (1940–1990 годы). Это был женский труд в достаточно скудной материальной среде: лекала, выкройки, иголки, ткани. Мы разговаривали с бывшими работницами и руководством, и оказалось, что обмен жизненными историями, тем, кто и чем живет, спасал их от монотонности.
— Какие профессии вам удалось охватить?
— Кроме уже упомянутых шахтеров-угольщиков и калийщиков, мостостроителей и швей, это работники лесной промышленности, преподаватели высшей школы и другие. У всех у них есть свои нарративы. На основе собранных материалов мы составляем базы данных. Например, «Корпус шахтерских нарративов» (2024), «Лесная промышленность Молотовской области (так называлась Пермская область в 1940–1957 годах. — Л.П.) и Коми-Пермяцкого округа конца 1940-х — 1950-х годов в документах региональных архивов» (2025), «Педагогические нарративы» (2025), «Шахтерские нарративы в литературе» (2025).
— Расскажите об антропологическом корпусе.
— Автоматизированная информационная система (АИС) «Антропология труда» — это электронная цифровая платформа, сочетающая функции лингвистического корпуса и цифрового архива. Для работы с текстами система оснащена поиском слов и словосочетаний, нейропоиском, а также поиском по темам нарративов. Для работы с источниками предусмотрены навигаторы по году, типу документа, профессии и региону. Таким образом, мы вводим собранные в экспедициях и архивах материалы в научный оборот.
Над разработкой архитектуры АИС «Антропология труда» мы работаем с Александром Князевым. Подготовку материалов осуществляют Наталия Логунова, Лариса Мазитова, Анастасия Салтыкова. Мы получили свидетельство на первую версию программы, а теперь готовим к регистрации вторую версию, более развернутую и функционально развитую.
— Какое определение нарратива вы используете в своей работе?
— Профессиональный нарратив — это целостный связный фрагмент текста (воспоминания, интервью, документа) на определенную тему, отражающий особенности профессии и труда. Нарративная разметка — главная отличительная черта нашей системы. Антропологические корпуса существуют, но поиска по нарративам в них пока нет, поэтому мы нацелены на тренировку нейросетей для такого поиска, чтобы они помогали исследователям.
— Расскажите про городские исследования.
— Антропология промышленного города изучает, как промышленное прошлое сохраняется в легендах, пространстве, топонимике и музейных экспозициях. Мы опираемся на разработанные ранее понятия городской культурантропологии и городской идентичности.
Изучением промышленных городов, их архитектуры и наследия занимается Александр Глушков. В фокусе его исследований — влияние индустриализации и Великой Отечественной войны на городское пространство Перми, развитие кооперативного жилья и градостроительные процессы 1920–1940-х годов, а также история трудовых миграций.
В экспедициях и на лекциях Александр Владимирович рассказывает студентам, как труд отразился на городе — например, через рабочие поселки. В Перми это Рабочий поселок в Мотовилихе (конец 1920-х). Там сохранилась конструктивистская застройка: фабрика-кухня (ныне ресторан «Горный хрусталь»), гостиница «Металлург», политехнический колледж. Другой пример — поселок Берёзки в Магнитогорске, который строили для руководства Магнитостроя и американских специалистов. Сегодня он напоминает скорее садовый район.
— Какие особенности креативного класса удалось выявить?
— Понятие «креативный класс» не отражает реальности, правильнее говорить о креативных классах (во множественном числе). Антропологию в креативных индустриях ведет Анастасия Божья-Воля. Вместе с коллегами она анализирует проблемы работников креативных отраслей и пытается понять, насколько едина эта среда и чем именно различаются ее представители.
Представители креативной экономики могут принадлежать к очень разным слоям. Есть те, кто становится узнаваемым благодаря ярким, премиальным достижениям. Есть те, кто не претендует (и не может претендовать) на высокие конкурсы из-за ограниченности ресурсов. В частности, в регионе можно выделить креативный класс «люксового сегмента», получивший признание, через который во многом формируется внешний образ региона. А есть люди, которые не выходят на такой высокий уровень, — «звезды глубинки», малых городов и сельской местности. И к ним, между прочим, тоже едут туристы.
— Как бы вы их представили?
— Это люди, работающие для своей территории. Они задают ее смыслы, живут с верой «где родился, там и пригодился», надеются, что их дело приносит добро краю и его жителям. Это создатели легенд и местной символики.
Пример — музей деревянной скульптуры Егора Утробина в деревне Пармайлова Коми-Пермяцкого округа. В него приезжают туристы со всей России. Еще один пример — парк скульптур в пермском селе Красный Ясыл, созданный местными мастерами-камнерезами.
— Сейчас особенно актуальна тема безопасности человека в условиях цифровизации.
— Этим направлением занимаются Евгений Бояров, Светлана Абрамова, Олеся Купцова — наши коллеги с Сахалина. Их работа связана с изменением профессий под влиянием цифровой среды и ИИ. В своих исследованиях они анализируют информационную уязвимость, изменения требований к работникам, трансформацию профессиональных ролей (прежде всего в образовании).
Недавно они изучали методы оценки рисков на рабочих местах и разработали программу оценки профессиональных рисков; эта программа зарегистрирована ими как РИД. Именно поэтому, как доказывают коллеги, информационная образовательная среда вузов должна стать открытой, гибкой и безопасной — только в такой среде возможно формирование личности, осознанно владеющей цифровой культурой. Такое владение является основой не только для интеллектуального развития студента, но и для его социальной успешности.
— Насколько активно в проекте участвуют студенты и аспиранты?
— Они пишут курсовые и выпускные квалификационные работы в рамках своих учебных направлений, участвуют в конференциях Вышки и других университетов, в хакатонах и экспедициях.
Мы поддерживаем их стремление и к творческой реализации. Например, по результатам экспедиции в Магнитогорск студенты подготовили буклет о культуре мостостроителей. Публикация буклета была поддержана программой «Открываем Россию заново».
— Как используются результаты работы проекта «Зеркальные лаборатории» в образовательном процессе?
— Студенты регулярно занимаются междисциплинарными темами. Например, лингвисты пишут работы про актеров японского театра кабуки, американский фольклор о шерифах, ковбоях, описывают рекламные имена традиционной и доказательной китайской медицины. Студенты-историки анализируют проблемы исторической урбанистики, трудовых миграций, советских строек.
— В чем вы видите основные достижения проекта?
— Во-первых, проект доказал свою устойчивость. Он продлен на второй трехлетний период, участники сохранили заинтересованность в новых исследованиях. С одной стороны, задана долговременная исследовательская траектория, выходящая за рамки грантового цикла. С другой стороны, сложилась зонтичная структура с шестью направлениями, сформировалось ядерное сообщество и круг единомышленников.
Во-вторых, проект стал узнаваемым и внутри университета, и на территориях, где мы работаем (архивы, музеи, экспедиции). Мы стараемся сохранять хорошую репутацию, и коллеги на местах готовы продолжать сотрудничество. Мы также ощущаем положительную оценку нашей работы на конференциях.
В-третьих, у участников растет число публикаций и РИД. Активно складываются межпредметные связи.
— Как выстраивается экосистема проекта?
— Мы стремимся развиваться, и перед проектом открываются новые научные, прикладные и организационные перспективы. К нашей межуниверситетской коллаборации с СахГУ примыкают региональные музеи и библиотеки.
— В чем вы видите важность своей работы?
— Профессиональная идентичность — одна из самых сильных в психологическом профиле личности. Как и другие идентичности, она складывается через внутренний диалог: «Кто я? Кто они? Как я меняюсь? Как меняется мир вокруг меня?» Значит, без понимания того, как человек чувствует и переживает свою трудовую деятельность, любые разговоры о производительности, эффективности и даже безопасности останутся пустыми.