Статья опубликована в № 4515 от 26.02.2018 под заголовком: Леонид Богуславский: В любом списке чувствую себя неуютно. И в «Форбсе» тоже

«В любом списке чувствую себя неуютно. И в «Форбсе» тоже»

Леонид Богуславский, 84-й номер рейтинга «200 богатейших бизнесменов России 2017» Forbes, рассказывает, почему не боится санкций, как стал первым в России дистрибутором Oracle и чем чревато импортозамещение технологий
Прослушать этот материал
Идет загрузка. Подождите, пожалуйста
Поставить на паузу
Продолжить прослушивание

По оценке Forbes, основатель инвестиционной компании ru-Net заработал на венчурных инвестициях $1,1 млрд – достаточно, чтобы попасть в кремлевский список. Пока он этим не обеспокоен – надеется, что репутация бизнесмена, не связанного с властью, позволит ему сохранить статус-кво на Западе. Богуславский инвестирует в технологии 17 лет, а занимается ими всю жизнь. Сын литератора Зои Богуславской и пасынок поэта Андрея Вознесенского не стал гуманитарием, пошел по стопам отца – инженера, ученого Бориса Кагана, выбрал прикладную математику и в 1976 г. опубликовал в американском научном журнале первую статью по компьютерной тематике.

Богуславский инвестирует в интернет, онлайновые потребительские и медицинские сервисы, а в последнее время – в спортивные проекты. Спортом занимается много и потому в 66 лет в прекрасной форме. Гордится, что в прошлом году проехал на Майорке одну из самых тяжелых однодневных велогонок Mallorca312: это 312 км с общим набором высоты 5050 м. Увлекся триатлоном – создал компанию, которая проводит соревнования по всему миру, контракты на участие в первый же год подписали представители мировой элиты этого вида спорта.

В разговоре с «Ведомостями» выяснилось, что, принимая решение инвестировать, математик Богуславский больше доверяет своему чутью, чем расчетам.

– Как вы себя чувствуете в кремлевском списке?

– В любом списке, кроме старт-листа на соревнованиях, чувствую себя неуютно. И в «Форбсе» тоже.

– Если серьезно – есть опасения, что это скажется на вашем бизнесе?

– Надеюсь, что не скажется.

– Что про сам список думаете и последствиях?

– Я думаю, те, кто его составлял, захотели превратить это в фарс. В списке бизнесменов есть люди, которые свой капитал заработали вообще не в России и без помощи власти, но сохранили гражданство РФ. Формально перечислили всех граждан РФ, попавших в прошлом году в глобальный список Forbes. Это те, у кого, по мнению журналистов Forbes, состояние $1 млрд и больше. И назвали всех олигархами, хотя многие таковыми по определению не являются, их бизнес не связан с властью. Сейчас выходит новый рейтинг Forbes, и ряд бизнесменов прошлогоднего рейтинга в него не войдет, но появятся другие, в том числе из России. Что, и кремлевский список будет меняться каждый раз?

И хотя сам по себе этот список не является санкционным, возможно, будут зарубежные партнеры, финансовые институты, которые не захотят разбираться по существу. Они будут иметь дело с другими странами и другими людьми, чтобы избежать каких-либо рисков. И даже если ложечки найдутся, осадок все равно останется.

– Вас западные инвесторы спрашивают, связаны ли вы как-то с государством и есть ли в ваших компаниях, фондах государственные деньги?

– Спрашивали, когда мы только вышли в 2011 г. на международный инвестиционный рынок. Сейчас практически не задают этих вопросов, потому что у меня уже есть на рынке история – и она известная и прозрачная.

– А что значит «прозрачная»?

– Понятно, как заработаны деньги с нуля, откуда взялся капитал достаточно приличный, чтобы осуществлять инвестиции.

– Вообще по мере развития событий – панамское досье, история с Касперским и т. д. – все больше осложнений в российско-американских отношениях. Увеличилось ли недоверие к русским деньгам – и в частности, в Кремниевой долине?

– Раньше вопрос был не о доверии к деньгам, а о ценности конкретного инвестора с российскими корнями. И если у инвестора хорошая репутация и он, кроме денег, может добавить еще ценности за счет предпринимательского опыта, связей, знания новых рынков, то такой российский инвестор вполне конкурентен и в Кремниевой долине. Сейчас возникла ситуация, при которой надо защищать «санкционную чистоту» денег. Это добавляет проверок в банках. Больше стало формальных запросов. На них надо подробно отвечать. Коллеги говорят, что кое-где не открывают счета, требуют закрыть действующие. Объяснение: мы закрываем все «русские» счета. У нас такого пока не было, но может и нам прилететь.

Хороший выдался год

– Каким был прошлый год для вашего бизнеса?

– Хороший год: 14 инвестиционных сделок, очень большое IPO на 4,5 млрд евро компании DeliveryHero; запуск компании Super League Triathlon (Суперлига триатлона) – большой международный медийно-спортивный проект с российскими корнями; предложение войти в наблюдательный совет Сбербанка – мне позвонил Герман Греф, с которым я никогда раньше не встречался.

– Правда?

– Правда. Поэтому очень неожиданно было: «Здравствуйте, Леонид Борисович, это Герман Оскарович...» Сейчас в наблюдательном совете я, наверное, единственный инвестор-предприниматель среди государственных управленцев. Ни с кем из них я раньше тоже не был знаком.

– А в свете последних событий ваше сотрудничество с госбанком, который находится под санкциями, не может негативно повлиять на отношение к вам на Западе?

– Во-первых, Сбербанк все-таки не госбанк в традиционном понимании, поскольку управляется он в хорошем смысле «бизнесово», и это известно всему миру. И всем известно, насколько банк продвинулся в технологиях. Во-вторых, санкции наложены только на некоторые конкретные транзакции, а не на руководство. Поэтому никакого негатива нет. Только опять же добавились запросы от наших западных контрагентов. А наши разъясняющие ответы их полностью удовлетворяют.

– 14 сделок – это же не целиком новые стартовые инвестиции?

– Нет, конечно. Это в том числе увеличивающие капитал успешных существующих компаний. Вот примеры. Онлайн-кинотеатр ivi.ru сильно увеличил выручку за прошлый год за счет роста базы подписчиков на сервис. UrbanSportClub в Германии, продающая через интернет скидочные мастер-абонементы в фитнес-клубы, показала успешность модели и быстро растет.

DataDog в США, разработавшая новые технологии управления IT-инфраструктурой корпораций, стала очередным юникорном в нашем инвестпортфеле с оценкой более $1 млрд и, наверное, будет нашим следующим (уже пятым) IPO. В Индии образовалась тройка очень успешных наших компаний: Practo – портал медицинских услуг и SaaS управления клиниками, Faasos – мобильный сервис заказа еды, Tapzo – All-in-One – единое мобильное приложение, через которое доступны порядка 40 наиболее популярных приложений, от Uber до Faasos.

– А сколько в сумме составили прошлогодние инвестиции?

– Около $100 млн.

Деньги в спорт

– Судя по всему, немалая часть вложений в прошлом году пришлась на спортивные проекты – I Love Running Family, Суперлигу триатлона. Интересно, что в этих проектах от любви к спорту, а что от бизнеса?

– Сделаю небольшое отступление. Я не финансист, а предприниматель. Когда в первый раз встречаюсь с компанией, вообще не начинаю разговор с финансов – какая выручка, прибыльны ли вы и т. д. Первое, что прошу основателей сделать, это провести меня через основной бизнес-процесс, говорю: «Представьте, что я ваш пользователь, и проведите меня по шагам через ваш сервис». По ходу у меня возникают вопросы, и зачастую бывает, что в каких-то местах этого процесса я вижу слабости либо риски – вижу их как предприниматель, не как финансист, и могу что-то подсказать. Бывает, сразу же, на первой встрече, делюсь своим опытом.

Леонид Богуславский
Венчурный инвестор
  • Родился в 1951 г. в Москве. Окончил Московский институт инженеров транспорта (МИИТ) по специальности «прикладная математика». В 1973–1991 гг. занимался научными исследованиями в области теории компьютеров в Институте проблем управления РАН. Доктор технических наук. Приглашенный профессор в Университете Торонто, Канада
  • 1991
    Основал и возглавил IT-компанию LVS (Logovaz Sistems). В 1992 г. полностью выкупил ее в обмен на долю в «ЛогоВАЗе»
  • 1997
    После продажи LVS фирме Price Waterhouse стал управляющим партнером PwC
  • 2000
    Председатель совета директоров, главный управляющий интернет-холдинга ru-Net Holdings, первого инвестора «Яндекса», «Озона» и других IT-компаний
  • 2007
    Основал и возглавил инвестиционную компанию ru-Net. Сооснователь онлайн-кинотеатра ivi.ru, в котором возглавил совет директоров. Инвестировал в HeadHunter, iContext и другие российские компании
  • 2011
    IPO «Яндекса» на NASDAQ. Выход на международный рынок венчурных инвестиций. Основал инвестиционную компанию ru-Net Technology Partners (RTP.vc) в Нью-Йорке. Выход на рынки США, Европы и Азии. Инвестиции в DeliveryHero, RingCentral, DataDog и др.
  • 2017
    IPO компании DeliveryHero. Основал Super League Triathlon (Суперлигу триатлона)

Возвращаясь к вашему вопросу. Получается так, что часто инвестирую в практически знакомой мне области – тогда испытываю больший комфорт, поскольку уже понимаю рынок. Так же и здесь: изначально не было никакой стратегической идеи, что я буду инвестировать в спорт. Я просто сам занимался спортом. И три года серьезно занимался триатлоном, никуда не инвестируя. Но я начал понимать, как этот рынок устроен, стал знакомиться с людьми, которые в спорте пытаются строить бизнес. И мне показалось, что потенциально это интересная индустрия для инвестиций.

I Love Running, который сейчас уже больше, чем running, и новый бренд I Love SuperSport – для меня эта инвестиция сначала была чем-то между изучением рынка и меценатством, потому что мне важно было понять – а можно ли и в такой спортивной бизнес-модели и еще в России придумать масштабную историю.

– Но ведь к моменту вашего прихода I Love Running уже показал себя как хорошо работающая коммерческая история, растущая и генерирующая кэш.

– Это верно. Вопрос в масштабе. В основном компании, работающие в области профессионального сервиса, – это бизнесы (и зачастую хорошие) для тех, кто там работает, а не для финансового инвестора. Потому что они плохо масштабируются: чем больше клиентов, тем больше у тебя должно быть сотрудников и т. д. И I Love SuperSport – это тоже такой бизнес. Я понимал, что в существующем виде это не очень масштабируемая история. Да, компания прибыльная, но можно ли в этой офлайновой бизнес-модели построить компанию с выручкой, скажем, $100 млн? Мне было интересно на практике узнать этот рынок, тренды на нем. И придумать, как изменить бизнес-модель, чтобы получился больший масштаб.

– И как? Можно из I Love SuperSport сделать проект на $100 млн?

– В начальной бизнес-модели нельзя. Потому что нет такого рынка, и потом нетрудно прикинуть, сколько [очень много] нужно иметь тренеров просто для того, чтобы такую выручку с тренировок получить. Теоретически это возможно, но чрезвычайно сложно.

– Франчайзинговые истории здесь не работают?

– Как раз у I Love SuperSport очень широкая сеть франчайзи. Но все равно это совсем небольшой масштаб. Понятно, что большего масштаба можно достичь консолидацией нескольких направлений: коучинговые компании плюс ивент-менеджмент – организация различных соревнований плюс спортивные проекты с инфраструктурой (спортклубы, фитнес-клубы, кроссфит-клубы). Если в едином холдинге объединить эти три направления и в каждом из них сделать ставку на мобильные приложения для клиентов и тренеров, тогда достаточно крупная история может получиться.

И, наверное, именно из-за того, что я начал смотреть на спорт с инвестиционной точки зрения, мы основали Суперлигу триатлона. Уникальный проект, и я на него серьезно ставлю как на глобальный медийно-спортивный проект.

– Вы диверсифицировали I Love SuperSport, включили туда сеть клиник, которая будет развиваться. Это уже не совсем спорт...

– Да, мы начали направление I LoveHealth. Это центры восстановительного фитнеса. И пока у нас один пилотный центр. Тестируем набор услуг и как рынок отреагирует. По результатам примем решение о развитии. Сейчас там простые, но важные восстановительные процедуры: миофасциальный релиз, виброролл после тренировок, спортивное тейпирование, тестирование и коррекция бега и др. Идея заключалась в том, чтобы построить сеть небольших реабилитационно-восстановительных клиник, где можно восстанавливаться после тяжелых тренировок, соревнований и после микротравм вроде растяжений. Пока первое ощущение, что такие реабилитации очень востребованы. То есть это не реабилитация сразу после операции, где нужен, к примеру, бассейн и специальное оборудование. Полнофункциональный реабилитационный центр – это был бы очень капиталоемкий проект, а при этом мне непонятен масштаб, какой существует рынок в России для серьезных и дорогостоящих реабилитационных услуг.

– А специальный фонд под спорт не думаете создать?

– Это возможно в будущем.

Интернет вещей и медицинские технологии

– В какие технологические направления вы больше всего верите сейчас?

– Очень интересно развиваются технологии интернета вещей. Мы уже сделали несколько инвестиций в такие компании. Например, есть американская компания, которая придумала специальный носочек для грудных детей, который отслеживает движения ребенка. Когда ребенок бесконтрольно переворачивается на живот, он может задохнуться, и другие есть опасности – этот носок, если возникает критическое движение, подает сигнал на специальный терминал. Или у нас есть компания, которая разработала интеллектуальный шлем – для горнопроходчиков, строителей, людей, работающих на нефтеперерабатывающих или металлургических заводах и т. д. Шлем определяет локацию своего хозяина, данные передает на пульт мониторингового управления, и есть возможность подать работнику сигнал, что он, например, пересекает границу опасной зоны. А в перспективе такой шлем сможет выполнять многие функции: мониторить биометрические показатели, обеспечивать более эффективную работу человека с помощью искусственного интеллекта.

Мне интересны разработки на основе искусственного интеллекта, новые технологии для медиа и развлечений, медицинские технологии...

– Среди них есть, например, связанные с последними достижениями в секвенировании генома?

– Нет-нет, меня интересует только медицинский софт и устройства. Носок для ребенка – это одновременно и интернет вещей, и медицинское устройство. Очень интересные технологии возникают, как софтверные, так и гаджетовые, ориентированные на медицину – не на здоровый образ жизни (их и так там очень много), а именно на лечение или на то, чтобы не возникла какая-то медицинская проблема.

– Удаленные кардиомониторы, глюкометры без контакта с кровью – такие вещи?

– Да, в частности, и такие разработки. В общем, это очень большая индустрия.

У нас есть несколько медицинских проектов. Индийская компания Practo, если подробнее, две вещи делает: это система управления клиниками, но главное, что у них есть, – многофункциональная система информационного обслуживания пациентов. Представьте, что у вас личный кабинет на портале и вы в этом кабинете можете видеть все свои анализы, рецепты, исследования из любой клиники, где они были сделаны; фактически видеть историю болезни независимо от того, где вы лечились. Вам не надо помнить и хранить все это. Practo уже большая компания, и она идет в другие страны Азии.

В Америке у нас есть компания Simplifeye, мобильное решение, оптимизирующее прием пациентов в клиниках: сокращает время ожидания и увеличивает производительность врачей.

– В России это направление тоже развивается: есть ЕМИАС (Единая медицинская информационно-аналитическая система), закон о телемедицине с 1 января 2018 г. – вам интересно в России что-то сделать?

– Пока не знаю. Мне кажется, что это будет история, связанная с государством.

– Но пока что она частная...

– Мне кажется, телемедицина будет сильно регулироваться, а у нас всюду, где сильное регулирование, возникают риски. Как со СМИ – постановили, что не больше 20% иностранного капитала, и сразу инвестиционная привлекательность этого рынка ушла, да? Вам это, как никому, известно. Была такая же попытка по онлайн-видео – т. е. фактически присоединить их к закону о СМИ, но удалось все-таки отстоять поправку, что на российские (в смысле если основной рынок для них – российский) компании это не распространяется. Но мы не защищены во многих таких проектах от того, что возникнет избыточное регулирование.

Государство как генератор рисков

– Вы, когда говорите про государство, имеете в виду только регулирование или еще участие государственного капитала?

– Я имею в виду избыточные окологосударственные интересы – вот так аккуратно скажу. Это дополнительные риски, которые желательно минимизировать. Бизнес во всем мире в той или иной степени зависит от государства. Но есть области, где правила игры и регулирование устоялись и вероятность их изменения небольшая. А есть страны и области деятельности, где возможны любые неприятные изменения.

Когда закон по аудиовизуальным сервисам (онлайн-кинотеатрам) принимался в первом чтении, полгода все участники рынка стояли на ушах, чтобы очевидную вещь объяснить: это очередной удар по инвестиционному климату; и вообще, зачем это делать, если легальные онлайн-кинотеатры демонстрируют только разрешенный в России контент, зачем еще их ограничивать инвестиционно?

– А как тогда, по-вашему, играть вдлинную в России, где вдлинную невозможно вообще ничего?

– Ну, вдлинную тоже можно. Вот мы же акционеры «Озона» уже 18 лет, а ivi.ru – уже 10 лет. Но действительно ментальность новых предпринимателей-основателей в России несколько поменялась. И мы видим, что их горизонт – годы, которые они готовы потратить на проект, – сильно сократился. Соответственно, и инвесторы тоже сокращают свои горизонты. Не все. Но многие. Это связано с увеличившимися рисками непредсказуемости как политики, так и правил игры для бизнеса. Экономические проблемы тоже присутствуют, но они вторичные.

– У нас был заголовок в газете: «Леонид Богуславский инвестирует за рубежом». У вас очень много зарубежных проектов, а в России...

– ...по-моему, только у нас возможен такой заголовок. Тональность – вроде это не очень патриотично. По-моему, очень круто и патриотично, когда российский бизнес, предприниматель, успешен на мировом рынке. Хотя у меня не менее четверти капитала и инвестиций связаны с Россией.

– Получается, бОльшая часть все равно не в России.

– Потому что мир большой (улыбается). Мы работаем на четырех рынках – в России, США, Европе и Азии, и в каждый вложено примерно одинаковое количество капитала.

Что значит чутье для инвестора

– Расскажите, как вы принимаете решение, куда инвестировать?

– Я, будучи в прошлом математиком в области теории вероятностей, понимаю, что пространство конечных состояний каждого проекта большое. И вероятность того или иного состояния просчитать практически невозможно. Можно только говорить о большем или меньшем количестве случайных событий, которые могут наступить на пути к целям, и о защитных механизмах от плохих событий. Поэтому, когда делаешь инвестиции, естественно, взвешиваешь аргументы в пользу того, что это будет успех или это будет неудача.

Важно во всем, что делаешь, искать большой масштаб, потому что самореализация происходит через масштаб задач. Бывают проекты небезынтересные, но ты видишь, что они плохо масштабируемые, локальные. И важно это осознать, т. е., когда ты принимаешь инвестиционное решение, очень часто на него оказывает влияние твоя оценка потенциального масштаба проекта. Проект, даже прибыльный, может оказаться нишевым – таким, что не может сильно вырасти по разным причинам.

Ты анализируешь, и включается некое чутье... да, все-таки чутье. Которое подсказывает, что проект может быть успешным. Или наоборот.

Когда мы инвестировали в «Яндекс», он почти ничего не зарабатывал. И это была не компания, так же как и «Озон», кстати, – это были подразделения внутри крупных IT-компаний.

Первый сезон

В Суперлиге триатлона соревнуются сильнейшие 25 мужчин и 25 женщин, с которыми подписаны контракты. «Двукратный олимпийский чемпион Алистер Браунли, чемпионы мира Хавьер Гомес, Марио Мола, призер двух Олимпиад среди женщин Никола Шпириг и другие – вся мировая элита спорта», – перечисляет Леонид Богуславский. По результатам сезона в суперлигу на следующий сезон проходят по 10 лучших спортсменов, еще по 10 атлетов могут попасть через отборочные соревнования. Остальные получают специальные приглашения на конкретные старты.
В 2017 г. соревнования прошли на островах: Гамильтоне в Австралии и Джерси в Островной Нормандии (в проливе Ла-Манш).
Летом предстоят отборочные соревнования в польской Познани и канадском Пентиктоне. А сезон профессиональной суперлиги стартует в сентябре в Джерси и заканчивается в апреле 2019 г. И будет шесть стартов – кроме Джерси, будет Мальта, Сингапур, Австралия и др.
«В прошлом году вдоль трассы стояло почти 10% стотысячного населения острова, – рассказывает Богуславский о соревнованиях на Джерси. – Пришли семьями, много детей – получился своеобразный фестиваль. Мы проводили суперспринты в три раунда, с небольшим перерывом. Полный цикл одного раунда триатлона у нас занимает около 20 минут (плавание – 300 м, велогонка – 6 км, бег – 2 км), и зрители видят атлетов каждые 90 секунд. Это принципиально другое зрелище по сравнению с классическим триатлоном. Поэтому гонки транслировались во многих странах и по телевидению, и в интернете. Власти Джерси сразу вступили с нами в переговоры, чтобы подписать пятилетний контракт». На первые соревнования суперлига получила от города спонсорский взнос 250 000 фунтов. Местные власти были впечатлены рекордным трафиком авиапассажиров на остров в тот уикенд, и они готовы почти в 2 раза увеличить спонсорство.
Спонсоры – муниципалитеты, департаменты туризма и бренды – основной, по словам Богуславского, источник дохода.
С этого года планируется участие спортсменов-любителей по возрастным группам. Они платят регистрационный взнос. Богуславский рассчитывает в будущем на участие примерно 2000–4000 любителей на отборочных соревнованиях и на каждом из этапов суперлиги. На Джерси уже зарегистрировались 17 любительских корпоративных команд. Компании, выставившие команды любителей, платили за участие 30 000 фунтов.
Суперлига триатлона нацелилась и на большие города, уже договорилась о проведении состязаний в Сингапуре и рассматривает две заявки из Австралии – от Сиднея и Мельбурна.
Крупные города, говорит Богуславский, платят меньше, но там можно привлечь гораздо больше корпоративных команд. В крупных городах легче организовать и массовые старты, поскольку проще логистика, добавляет он.
Формат суперспринта позволяет организовать старты на небольшой территории – максимум 1,5 км на берегу озера, моря или реки, возможно, даже у открытого бассейна с 10–12 дорожками, отмечает Богуславский. Такие короткие соревнования привлекают значительно больше людей, чем, например, Ironman, а властям, в свою очередь, «меньше головной боли по перекрытию дорог и прочих неудобств». В Польше и Канаде вместе с отборочными соревнованиями пройдут первые массовые старты.
Основателей суперлиги трое: сам Богуславский и двое его партнеров: легенда триатлона, двукратный чемпион мира и двукратный победитель Ironman World Championship австралиец Крис Маккормак и топ-менеджер, триатлет-любитель бельгиец Михаэль д’Юлст. «Мы трое удивительно дополняем друг друга, – говорит Богуславский, – а Михаэль к тому же оказался очень сильным CEO, он занимается всеми операционными делами». «У нас есть потенциальные желающие инвестировать в этот проект, но мы пока хотим двигать его самостоятельно», – продолжает он. К сегодняшнему времени партнеры вложили в проект $2,5 млн. «Где-то на третий сезон планируем выйти в ноль», – говорит Богуславский.
А есть ли в планах Москва? «Есть, – отвечает Богуславский. – Где-нибудь через год».

СвернутьПрочитать полный текст

– И как много в этом процессе чутья?

– В моем случае много. Есть инвесторы, у которых для принятия решения 80% – это анализ, расчет.

– Вы, как математик, вроде должны доверять как раз аналитике...

– Для меня аналитика важный сопутствующий материал. Сопровождает инвестиционный процесс, но не является ключевым. Мне важно почувствовать команду стартапа, провести какое-то время с ребятами, понять, какие у них жизненные ценности, чего они хотят добиться. Может, я хочу играть вдолгую, а они хотят через пару лет все продать и загорать на пляже. У нас были проекты, когда я хотел играть вдолгую, а партнеры нет. И это снижало планку. Мы не достигали вершины.

В Америке был случай – мы инвестировали в стартап на ранней стадии, а через полтора года пришел стратегический покупатель – тоже американская технологическая компания, которая предложила нам $50 млн. Я понимал, что наша компания может вырасти в оценке до полумиллиарда или даже до миллиарда. Но для двух молодых ребят, основателей, эти $50 млн были очень большими деньгами. Мы пытались их уговорить: давайте продолжать, большую историю построим, но не получилось убедить. Мы, конечно, прилично заработали, поскольку за полтора года цена стартапа в 3 раза увеличилась, но могла-то быть вообще крутая история! Очень часто надо понять: люди хотят сделать что-то выдающееся или хотят реализовать какую-то небольшую мечту, побыстрее решить какую-то свою проблему? Конечно, они на это имеют право...

– Как в «Кто хочет стать миллионером»: не нужен миллион, заберу скорее свои 20 000...

– Да, ведь такие игры, как и спорт, – это модели жизни. В общем, для меня важнее всего команда. Конкретный пример как раз ivi-кинотеатр. Это история, когда бизнес мне не очень нравился (они занимались дистрибуцией музыки от мейджоров), а команда и ее лидер очень понравились. Надо было придумать другой бизнес для этой команды. И вот вместе с командой придумали видео для конечного потребителя, а не дистрибуцию. Но сделка была исключительно ради команды, какая тут аналитика?

– А когда пора выходить из проекта, вы как определяете? Например, в «Озоне», где ru-Net – крупный инвестор, будете ли дожидаться момента, когда компания выйдет в прибыль?

– «Озон», особенно сейчас, очень успешно развивается. Существенно быстрее рынка и других лидеров электронной коммерции в России. Поэтому сегодня важно сохранить эти темпы роста, а для этого необходимо инвестировать. «Озон» много инвестирует в ассортимент и цены на товары, в инфраструктуру, открывая новые склады в регионах, предлагает рынку новые товары – например, продукты питания. Мы очень хорошо идем по бизнес-плану, поэтому желания выходить из такого бизнеса нет.

– Но все-таки рост – это одно, а прибыль – другое. Когда у вас в «Озоне» пересекутся эти линии, когда вы будете активно расти, зарабатывая при этом прибыль?

– Некоторое время назад мы достигали прибыльности, но при этом темпы роста бизнеса нас не устроили. Сейчас конкуренция на рынке такова, что самое главное – это все-таки размер, т. е. выручка. Поэтому мы приняли стратегию, при которой мы фокусируемся на быстром росте.

– Связано ли это с тем, что о создании глобального игрока заявили «Яндекс» со Сбербанком, что Alibaba Group на российском рынке усиливает позиции?

– Нет, не связано. Бизнес-модель электронной коммерции и размер рынка диктуют необходимость такого развития. Многие забывают, сколько лет Amazon занимался тем же – наращивал выручку – и только по прошествии достаточно большого времени показал прибыль, уже когда фактически рынок захватил. Сейчас занимать приличную долю рынка важнее, чем иметь прибыль.

– Какая цель по доле рынка в бизнес-плане «Озона» на ближайшие 2–3 года?

– Этот рынок в России большой, по некоторым оценкам, он превысил $20 млрд. И он чрезвычайно фрагментирован в отличие, например, от традиционного продуктового и электронного офлайн-ритейла. Ни у кого из российских интернет-магазинов нет даже 6% доли рынка. Поэтому мы пока не ставим целью конкретную долю. Мы хотим держать темпы роста выше конкурентов. Это основная цель.

Теория крутых поворотов

– До того как вы стали венчурным инвестором, в вашей жизни было несколько крутых поворотов, когда вы бросали все и начинали заниматься чем-то новым. Почему?

– У меня есть особенность, которая приводит к изменениям в жизни. Вот я намечаю какие-то цели в деятельности, которой занимаюсь в данный момент. Это соревнование с самим собой и с окружающим миром, чтобы достигнуть какого-то максимального результата в этом конкретном деле. И когда я понимаю, что двигаться выше я, возможно, уже не смогу, сидеть на этой высоте и оборонять ее мне неинтересно.

Например, в 7-м классе я увлекся биологией и на олимпиаде в МГУ получил первую премию. Ничего выше нет для школьника. Тогда я переключился и занялся математикой. Получил первую премию на Всесоюзной олимпиаде по математике – это 8-й класс. Выше – международная олимпиада, но понимаю, что таланта не хватит, чтобы попасть в сборную. Но я продолжал заниматься математикой, это было просто намного интереснее, чем биология. И в научной работе еще можно было вырасти.

Моим научным руководителем в институте была Елена Сергеевна Вентцель, она же писательница И. Грекова, – выдающийся человек, и она очень много мне дала и в человеческом плане. Направляла меня, а я соревновался с самим собой и с ней, чтобы быть достойным ее учеником. В результате получил очень хорошие результаты, стал первым математиком – ученым из России, который по компьютерной тематике в 1976 г. напечатался в Америке, в главном теоретическом журнале про компьютеры IEEE Transactions on Computers. Потом меня пригласили в Университет Торонто.

В память об Андрее Вознесенском

«Мы с моей мамой Зоей Богуславской несколько лет назад учредили Фонд имени Андрея Вознесенского и ежегодную премию «Парабола» в области культуры. В прошлом году лауреатами премии стали поэты Мария Ватутина и Владимир Козлов, режиссёр Борис Хлебников, пианист Филипп Колпачевский, актер Иван Янковский. Председатель жюри премии – композитор Алексей Рыбников. В жюри также входят Олег Табаков, Алла Демидова, Елена Пастернак, Зоя Богуславская, Юрий Кублановский.  В мае прошлого года в Москве состоялась презентация Культурного центра Андрея Вознесенского, который мы создаем  вместе с мамой. Особняк на Большой Ордынке переделывается в культурно-музейный комплекс и откроется к 85-летию поэта 12 мая 2018 г. И так как это юбилейный год Андрея, то у нас будет большой поэтический гала-концерт 24 апреля, и потом много еще мероприятий в течение этого год», – рассказал Леонид Богуславский.

– А диссертации в каком возрасте защитили?

– Кандидатскую я защитил... мне было 26, докторскую – в 45 лет.

– Для математика поздновато?

– Отец меня все убеждал, чтобы я свои результаты оформил в докторскую. А я 10 лет не оформлял. Те математические результаты были сильные, но мне не хватало таланта, чтобы сделать что-то выдающееся в математике. Да, можно было в начале 90-х в Университете Торонто оставаться профессором, ходить в кабинет, который мне выделили, писать на хорошем уровне пару научных статей в год. Но мне стало неинтересно. И я ушел, чтобы заняться практическими проектами.

Еще в 1985 г. познакомился в Молдавии с талантливыми ребятами, и мы сделали крутую для того времени – на мировом уровне – софтверную систему, которая позволяла соединять разнородные компьютеры в единую сеть. Интернета тогда не было. В 1988-м под эту систему мы получили два крупных контракта в Чехословакии на создание компьютерных сетей. Так потом возник бизнес.

Благодаря этим контрактам на меня в 1990 г., в январе, вышли руководители Oracle Corporation. Я сейчас сам удивляюсь, когда вспоминаю, как вел с ними переговоры. У нас была всего пара специалистов, которые знали продукты Oracle. Но я сумел получить эксклюзивный дистрибуторский договор на территорию Советского Союза. Причем с очень большой скидкой. Мне говорили – лучший договор в мире.

– Анализировали, почему сумели продавить такую могучую компанию, экстраполировали потом это на другие переговоры?

– Мне еще одна моя черта помогает. У меня никогда не было боязни все потерять. Ведя какие-то переговоры и сделки, я прикладываю максимальные усилия, чтобы добиться результата. Но психологически не боюсь из них выйти проиграв. Я себе и тогда говорил, что на этом Oracle свет клином не сошелся... Я могу все потерять, и я поднимусь опять.

– А сейчас вы не потеряли этого ощущения?

– Нет.

– Не боитесь потерять прямо все-все?

– Правильно так сказать: я не боюсь, но не могу себе позволить все-все потерять, потому что у меня семья и дети. Но не буду убиваться, если потеряю 90% того, что у меня есть. Я опять поднимусь. Конечно, нет гарантии, что я действительно поднимусь. Это психология.

Экскурс в историю технологий...

– Давайте сделаем ретроспективу, как технологии развивались в России в те времена, как вы в этот процесс вписались.

– До 1990-го вся страна занималась фактически импортозамещением. Мы многое копировали, воровали, что-то свое придумывали, доморощенное. А где-то начиная с 1990 г. западные технологии хлынули на наш огромный рынок, но здесь отсутствовала инфраструктура бизнеса, чтобы их принять. Были разрозненные маленькие группы людей, возглавляемые голодными технологическими предпринимателями. Однако они буквально за 4–5 лет построили инфраструктуру, которая могла воспринимать всё новые и новые технологии, чтобы они внедрялись, чтобы люди, предприятия ими пользовались. Это был совершенно потрясающий процесс.

Только через нашу компанию LVS много известных технологических брендов пришло в Россию, мы стали одним из первых партнеров Compaq, Cisco, Sun Microsystems, Motorola и др. Я ездил в Америку, в Западную Европу для того, чтобы изучать не только как технологии работают, а как построены компании, бизнес-процессы, как они ведут продажи, как управляют проектами. Возвращаясь в Москву, я это тут же пытался внедрять у нас в LVS. Такой своеобразный университет и MBA в одном флаконе очень сильно меня изменил, потому что я поднялся на другой уровень понимания процессов бизнеса.

В результате наша IT-компания в Москве стала выглядеть довольно респектабельно, и в 1996 г. она оказалась невестой на выданье, потому что к нам пришли глобальные компании на предмет «нельзя ли вас купить». Предлагали хорошие деньги. И я продал компанию Price Waterhouse (с 1998 г. – PricewaterhouseCoopers, PwC).

– И отказались от собственного бизнеса. Вы думали тогда, что вернетесь, или просто плыли по воле волн?

– Фактически я опять начал новую жизнь – консультанта в глобальной компании – и завершил чисто предпринимательскую жизнь потому, что за семь лет мы достигли многого. Построили одну из крупнейших частных IT-компаний в России. Выполнили очень большие и сложные проекты. Такие как комплексная компьютеризация Государственной думы. Да, можно было продолжать развивать свою компанию, что продолжают успешно делать многие мои коллеги из 90-х. Но это было бы то же самое, только размер бы увеличивался. Поэтому я тогда не думал возвращаться. Стал управляющим партнером, главой управленческого консалтинга PwC в России. Мне очень нравилось то, что мы стали делать в PwC, и это был новый вызов для меня.

В конце 1970-х – начале 1980-х я занимался математическими исследованиями того, что потом стало интернетом. И партнеры в PwC предложили мне еще одну должность – e-business-лидер Центральной и Восточной Европы. Я стал ездить на конференции, встречаться с европейскими и американскими интернет-компаниями. Для меня открылся новый мир, и поэтому в 1999 г. я начал делать первые инвестиции в интернет.

– А какая была самой первой?

– Первая была в стартап, который разрабатывал интернет-магазины. На его основе потом образовался IT-отдел в «Озоне».

– И дальше любимая прессой история, как вы ушли из PwC, заключив феерический контракт с «Газпромом» на $135 млн, отказавшись от огромной зарплаты и пожизненной пенсии. Вам настолько интересной, настолько перспективной показалась инвестиционная деятельность?

– В какой-то момент я понял, что в PwC тоже достиг вершины. А тут новый мир начал раскрываться, интернет, а я еще что-то про это понимаю... Решение уйти из PwC нетривиальное. Не было же никакой уверенности – было только ощущение, что открываются серьезные возможности, если заниматься интернет-компаниями.

Я ухожу в стартап, инвестиционную компанию ru-Net Holdings. Мы первые инвесторы «Яндекса» и «Озона». Не очевидно было, что они будут успешными. А оказалось – козырной туз.

Важно распознавать возможности, которые жизнь любому человеку подбрасывает время от времени. А затем надо рискнуть и отработать возможность по полной, проявить волю. Мы знаем людей, которые рискнули многим, вышли из зоны комфорта и в результате победили. Для меня яркий пример – Аркадий Волож, который ушел с позиции главы очень крупной IT-компании для того, чтобы возглавить «Яндекс» – стартап, который тогда почти ничего не зарабатывал. И я знаю примеры, когда в аналогичной ситуации человек не решился и пропустил возможность, которая привела к большому успеху, но уже других людей.

И вот эта жизнь инвестора у меня продолжается долго. Потому что каждая новая инвестиция – это совершенно новый проект. Это безумно интересно. Новые люди, новые бизнес-модели, взаимоотношения, стараешься помогать. Где-то успех. А где-то неудача. Это немножко игра...

...И возвращение в настоящее

– Что с интернет-бизнесом в России происходит в последние годы, ваша оценка?

– В 2000-х гг. интернет-компании в России поднимали начальные инвестиции от локальных инвесторов, а затем на более поздней стадии часто привлекали значительный капитал от зарубежных фондов. И таких фондов в России было много. Эта модель перестала работать последние три года. Многие зарубежные фонды ушли с российского рынка. Когда стало сложно поднять капитал, ряд компаний вынуждены были уйти с рынка. Другие сумели настроить операционную модель на менее убыточную. Но они потеряли скорость роста бизнеса. В лучшем положении оказались компании, которые обладали сильной бизнес-моделью, а не просто сжигали инвесторский капитал в надежде, что поднимут следующие деньги под показатели роста. И также те, у кого в акционерах сильные локальные инвесторы. Интересно, что в это же время мы увидели реальные результаты от борьбы с пиратством и серостью малого и среднего бизнеса.

За последние три года на ключевых рынках (электронная коммерция, онлайн-видео, on-demand-транспорт, локальные сервисы) образовались очень сильные и крупные игроки, которые нарастили свои доли рынка как из-за общих макроизменений, так и за счет ухода более слабых игроков.

– И какая у нас перспектива?

– Не знаю, какая у вас (улыбается). У нас – работать здесь, преодолевая трудности. Надеюсь, не придется «плыть в соляной кислоте». Каждый менеджер и предприниматель решает для себя, где и как ему работать.

Вспомнил такую аллегорию. Человек спрятался от дождя в маленьком проходе под железнодорожной насыпью. И увидел огромное количество летучих мышей, которые там живут. Вдруг накатил поезд. От грохота человек не выдержал и выскочил под ливень. А мыши даже не шелохнулись. Привыкли.

Разные ожидания бизнеса и власти

– В конце 1980-х – 1990-х все прогнозировали, в какой стране мы будем жить через 20 лет, через 30 лет. То, что получилось, совпало с вашими ожиданиями?

– Что-то совпало. Думаю, развитие бизнеса превзошло те ожидания. В конце 1980-х мы не ожидали, что появятся такие большие возможности.

В 1990-е был очень динамичный тренд развития общества и бизнеса. И на этом тренде к 2000-му сложились ожидания. И я бы сказал, что где-то в нулевых годах много ожиданий исполнялось. И в профессиональной деятельности, и в бизнесе.

– После этого мы что-то потеряли?

– Ну вот то, что в 2010-х происходило, стало не соответствовать ожиданиям 2000-х. И по бизнесу, и по институциональному устройству страны ожидания были другие.

– Почему так произошло, как думаете?

– Не знаю. Возможно, другие ожидания были у власти. И не понравилось отношение к нам в мире. Вроде как оно недостаточно уважительное. И не понравилась степень свободы общества.

– Импортозамещение в технологиях, и в частности в IT, ведет к их развитию или к отставанию?

– Считаю, что стратегически – к отставанию. И люди, и предприятия должны пользоваться наилучшими технологиями, которые существуют в мире. А наши предприниматели должны работать в конкурентной среде, чтобы поднимать высоко планку своих целей, идти за своей мечтой – сделать крутой продукт или сервис. Вы можете представить себе импортозамещение в науке или спорте?

Жаль, что без флага

– Про спорт, который вам так близок. Что по окончании Олимпиады можете сказать о решениях МОКа и какие впечатления от Игр? (Вопрос задан дополнительно 25 февраля.)

– Поскольку изначально стоял вопрос вообще о недопуске россиян до Олимпиады, то решение МОКа разрешить нашим спортсменам участвовать как «Олимпийским атлетам из России» было адекватное. Но потом было несправедливое решение по целому ряду спортсменов. Я не рассматриваю это как издевательство или унижение России. Коллективная ответственность зачастую превращается в несправедливость по принципу «лес рубят – щепки летят». А это хуже. МОК ведь, как я понимаю, хотел отделить спортсменов от государства. Но тогда наши спортсмены, которые не находятся под допинговой дисквалификацией, должны были иметь возможность участвовать.

Я смотрел лыжи, биатлон, сноуборд и произвольную программу наших девочек в фигурном катании. В этих видах было много драмы, эмоций, голливудских историй. Именно это главное на Олимпиаде.

Очень жаль, что на закрытии Олимпиады мы были без флага. Я до последнего надеялся, но, видимо, второй случай с допингом не оставил нам много шансов.

В подготовке интервью участвовали Анфиса Воронина, Ирина Синицына, Дарья Борисяк

Пока никто не прокомментировал этот материал. Вы можете стать первым и начать дискуссию.
Комментировать
Читать ещё
Preloader more