Крабы, моллюски и кедровые орешки: чем на самом деле питались неандертальцы

В своей книге «Борьба за обед: Еще 50 баек из грота» палеоантрополог и популяризатор науки Станислав Дробышевский рассказывает, как наши предки вели борьбу за еду – искали фрукты, ловили рыбу, охотились на птиц и зверей, а иногда пытались и сами не стать чьим-то обедом. О том, почему вся наша жизнь вертится вокруг еды, а способы общения и ритуалы первобытных людей связаны с желанием поесть. Кроме того, автор доступно объясняет, как сегодня ученые узнают о том, что было тысячи лет тому назад. С разрешения издательства «Ведомости.Город» публикует отрывок о неандертальцах – самых суровых древних охотниках, которые, как оказалось, умели не только забивать «зубастых и копытастых». 

Неандертальцы обычно предстают в реконструкциях археологов и антропологов как суровые охотники-мясоеды, хищники высшего трофического уровня, гроза всех зубастых, копытастых, рогастых и хоботастых. Но появляется все больше данных, что некоторые группы неандертальцев вели совсем другой образ жизни. Уже несколько десятилетий археологи раскапывают португальскую стоянку Фигуэйра Брава (она же Аррабида, она же Сесимбра). Между 106 и 86 тыс. л. н. неандертальцы регулярно приходили в красивую пещеру с тремя эффектными входами. Нынче эти порталы смотрят прямо на море, а лазурные волны бьют прямо в каменный порог; большая часть отложений была даже уничтожена прибоем. Однако в плейстоцене уровень воды был значительно ниже, так что прибежище неандертальцев располагалось за пару километров от пляжа. Тем не менее жизнь местных палеоантропов была тесно связана с океанскими пучинами. Они вообще были не прочь погулять. Так, кремень бравые троглодиты таскали аж за 30 км с севера. Это ясно говорит о том, что место они выбрали именно по соображениям доступности еды, а не других ресурсов.

За едой же люди предпочитали ходить на северный берег залива Сетубал, прогреваемый солнышком, что в ледниковый период было актуально. Впрочем, судя по находкам не только листопадных, но и вечнозеленых дубов, росших по местным горам, а также винограда, климат был не так уж и суров.

А на взморье их ждало много всего вкусного. Слои в пещере просто нашпигованы орехами, раковинами и костями. Вдоль побережья шумели рощи пиний Pinus pinea и можжевельника Juniperus. Обугленная древесина пиний составляет 87% от всех растительных остатков в Фигуэйра Брава – неандертальцы явно собирали дровишки на обратном пути домой. А вокруг очагов люди накидали немало шишек и наплевали кучи скорлупы. Семена пиний – средиземноморский аналог наших кедровых орешков – и сейчас используются в кондитерской промышленности. Шишки, кстати, растут на верхушках пиний, куда надо уметь забраться: кажется, еще никто не изображал неандертальца на макушке сосны, трясущего шишки! Лучше всего вести такой промысел осенью или зимой, когда орешки уже поспели, но еще не высыпались из-под чешуек. В пещеру неандертальцы приносили шишки целыми и расковыривали, иногда слегка обжигая на слабом огне. Любили неандертальцы и оливки. Между прочим, учитывая регулярные следы «комплекса положения на корточках» на неандертальских скелетах, картина вырисовывается весьма характерная…

Но орешки и оливки были лишь закуской. Огромное количество раковин брюхоногих и двустворчатых моллюсков однозначно свидетельствует о пристрастиях пещерных жителей. Особенно им нравились черноморские мидии Mytillus galloprovincialis, двустворки Ruditapes decussatus и морские блюдечки Patella vulgata. Возможно, со временем менялись то ли вкусы, то ли условия, по крайней мере от нижних слоев к верхним количество раковин двустворок снижается, а морских блюдечек – растет. Но мидии крупны, а блюдечки – мелки, да и отковыривать их от камней – не самое веселое развлечение. Но не беда! Неандертальцы нашли замену моллюскам. В поздних слоях обнаруживаются сотни осколков панцирей и клешней крабов, в основном крупных бурых крабов Cancer pagurus. А они, на всякий случай, вырастают в среднем до восьмисот граммов, а порой и до трех килограмм весом!

Попадались неандертальцам и другие крабы, в том числе паучьи Maja squinado, похожие на наших камчатских. Были и иные: зелёные Carcinus maenas, мраморные Pachygrapsus marmoratus, желтые Eriphia verrucosa. Показательно, что большая часть находок – клешни, часто обожженные и разломанные. Из жизнеописания крабов известно, что взрослые особи появляются в мелких водах летом. Учитывая расклад по орешкам, ракушкам и крабам, можно предположить, что во времена образования ранних слоев неандертальцы жили в пещере с осени по зиму, а во времена поздних слоев – с весны по лето.

Уважали неандертальцы и ихтиофауну. Рыбьи кости оказались тут точно через неандертальскую кухню, ведь два километра от берега моря – немалое расстояние; ни звери, ни птицы не натащили бы сюда столько рыбы. Кстати, рыбьих голов не найдено, одни позвонки – видимо, первичная разделка шла за пределами жилища. Первое место в меню занимали европейские угри Anguilla anguilla, иногда их заменяли угри-конгеры Conger conger и мурены – вместе взятые, они составляли 65,5% от всех прочих костных рыб (для сравнения: в голоценовых слоях – лишь 1,2%). Преобладали угри длиной в треть метра; в этом возрасте их легко найти в устьях рек и у морских берегов, так как они стремятся в море для размножения. Некоторые угриные кости темно-коричневые: как осторожно отмечают авторы исследования, это свидетельствует о «низкотемпературном приготовлении», мы же наберемся смелости и заявим прямо – их коптили. Копченый угорь и сейчас деликатес. Реже неандертальцам доставались кефали Mugilidae (это вам не Одесса, шаланды не были полны, да и шаланд не было), мелководные акулы и морские караси Sparidae, в том числе дорадо Sparus aurata. Лишь однажды первобытным рыбакам свезло, и они словили атлантическую сельдевую акулу Lamna nasus длиной больше метра. То-то, наверное, радости было!

На суше, вероятно под сенью пиний, неандертальцы иногда собирали балканских черепах Testudo hermanni – их разломанные и обожженные панцири красноречиво говорят о судьбе несчастных рептилий. Гораздо меньше троглодиты ценили птиц (или же не могли или не умели их поймать). Лишь пару раз им достались кряквы Anas platyrhynchos и черные вороны Corvus corone, по разу – ворон Corvus corax, куропатка Alectoris rufa/Perdix perdix, хохлатый баклан Phalacrocorax aristotelis, чайка Larus, олуша Morus bassanus, кайра Alca torda/Uria aalge, краснозобая гагара Gavia stellata, а также всякая мелочь типа кукушки Cuculus canorus, сычика Athene noctua, вальдшнепа Scolopax rusticola и песочника Calidris. Впрочем, часть птиц вообще была добычей не неандертальцев, а мелких хищников, судя по следам их зубов на костях крыльев. Однако пещера была удалена от моря, да и не гнездятся морские птицы в пещерах, так что как минимум их сюда приволокли именно люди. Перья ястреба-перепелятника Accipiter nisus, коршуна Milvus migrans и грифа Gyps, чьи кости тоже тут есть, судя по находкам в других пещерах, могли бы использоваться как украшения, хотя для Фигуэйра Брава это ни разу не доказано.

Конечно, неандертальцы не были бы неандертальцами, если бы не охотились на зверей. Впрочем, и тут они были довольно оригинальны: первое место в добыче занимали зайцы Lepus и кролики Oryctolagus cuniculus. Правда, их останки могли быть натащены в пещеру хищниками, занимавшими жилплощадь, когда люди надолго покидали уютные своды; о проживании тут кошек, рысей, лис, волков, гиен и бурых медведей мы знаем не только по их костям, но и по копролитам. К сожалению, на костях животных не сохранилось ни погрызов или свидетельств переваривания медведями или гиенами, ни следов орудий, так что оценить сравнительный вклад неандертальцев и хищников, а также понять, как тут оказались сами хищники – добровольно или не очень, – не получается. Но статистика говорит сама за себя: за исключением зайцев, 89% составляют копытные, 7% – большие хищники и 4% – мелкие хищники. Впрочем, многие кости копытных обожжены, так что их-то тащили сюда именно люди. Особенно упорно неандертальцы преследовали благородных оленей Cervus elaphus, чуть меньше – козлов, еще чуть меньше – лошадей, быков и кабанов. Лишь один фрагмент моляра принадлежал древнему слону Palaeoloxodon antiquus (кстати, не мамонту, а именно слону). Статистика не особо достоверная, но наводит на размышления – не выбирали ли прибрежные неандертальцы добычу по принципу наибольшей безопасности? Это идет совершено вразрез с образом брутальных родственников из соседних областей, ведь многие из тех не разменивались на оленей, предпочитая именно мамонтов и шерстистых носорогов. Пару раз бродившим по мелководью в поисках моллюсков, крабов и угрей отважным собирателям улиток повезло – они нашли дельфина-белобочку Delphinus delphis и кольчатую нерпу Pusa hispida, о чем свидетельствуют позвонки и кости ласт. Кстати, крымские неандертальцы в подобной ситуации тащили дельфина до Заскальной не два, а все 40 километров, если не полсотни. Деликатесы-вкусняшки – они такие, чего ради них не сделаешь! Впрочем, ни в Португалии, ни в Крыму охота на морских млекопитающих не была постоянным занятием, такие пиршества были случайными и почти не повторялись.

Если суммировать все данные вместе и сравнить их с материалами по африканским прибрежным пещерам и данными по палеодиетологии голоценовых людей Иберии, выходит, что в питании неандертальцев Фигуэйра Брава морская пища занимала до 50%. Подобные группы неандертальцев известны из пещер Гибралтара, а также в испанской Бахондилло.

От нового образа неандертальцев – прибрежных собирателей – можно вести богатые рассуждения о судьбах и тенденциях развития тогдашних человечеств. С одной стороны, в Южной Африке среди протосапиенсов такой образ жизни вроде бы был распространён шире. С другой – более пологие европейские берега глубже утонули после подъеема уровня океана, и лишь по- тому мы гораздо реже находим свидетельства такого рода в Европе. Возможно, мы знаем неандертальцев-рыболовов меньше, чем неандертальцев-охотников, лишь по этой причине, а не из-за реального соотношения этих вариантов хозяйства.

С еще одной стороны, сапиенсы, заселившиеся в Европу позже, но тоже во время низкого положения океана, гораздо чаще и богаче использовали водные ресурсы и были склонны дальше таскать дары моря от этого самого моря. Что еще важнее, кроманьонцы очень часто использовали всяческие раковины и кости морских животных для изготовления орудий и украшений, ценили их и обменивались ими. В принципе, для неандертальцев примеры подвесок из раковин тоже известны (например, из испанских пещер Куэва де лос Авионьес и Куэва Антон), но в Фигуэйра Брава среди сотен находок не нашлось ни одной окрашенной, продырявленной или хотя бы поцарапанной ракушки. Получается, разница поведения неандертальцев и сапиенсов всё же была весьма значительной.

Как итог можно в очередной раз констатировать, что шаблоны и стереотипы, особенно в отношении образа жизни древних людей, всегда остаются лишь шаблонами и стереотипами. Реальность гораздо интереснее! Неандертальцы, лузгающие орешки под копченого угря, – тому яркое свидетельство.