Игорь Чапурин: «Через 10 лет люди будут одеваться так же»

Вячеслав Зайцев, Валентин Юдашкин, Гоша Рубчинский, Ульяна Сергеенко – имена российских дизайнеров хорошо известны за рубежом, их коллекции не раз представлялись на европейских неделях моды. В число российских модельеров, с которыми хорошо знакома западная публика, входит и Игорь Чапурин: он одним из первых прошел этот путь, представив свою коллекцию на Парижской неделе моды в 2005 г. Его одежду в повседневной жизни носили такие мировые звезды как Наоми Кэмпбелл и Пинк. За свою долгую карьеру дизайнер создавал не только коллекции для показов, но и успел посотрудничать, например, с Большим театром, для которого по сей день оформляет балетные и оперные спектакли. 

В беседе с «Ведомости. Городом» Игорь Чапурин рассказал о разнице в стиле между Москвой и западными столицами, своих местах силы и о самом эффективном способе самовыражения.   

«Москва сохраняет свою душевность»

– Моя любовь и привязанность к Хамовникам началась с романтических чувств: будучи студентом Витебского технологического института, я влюбился и на один день поехал в Москву. Больше в Витебск я не возвращался. Романтический контекст всегда имеет очень сильную подоплеку, которая дальше уже начинает развиваться другими событиями либо другими поводами.

Мегаполис – это то, что нас либо зачаровывает, либо раздражает; либо мы его рассматриваем и познаем, либо мы к нему безразличны. Поэтому это место во всех смыслах уникально, в том числе благодаря тем промышленным объектам, которые сохранились и имеют свой определенный эмоциональный смысл в моей жизни.

Когда я приехал на смотрины на «Московский шелк» (бывшая ткацкая фабрика, построенная в 19 веке. – прим. «Ведомости. Города») как на место дислокации нашего бутика, то первым словом было «никогда, боже упаси». ТЭЦ, которая стоит напротив, с ее двумя трубами, меня очень-очень пугала, и я понимал, что не хотел бы это видеть каждый день. Но по прошествии времени я влюблен в эту ТЭЦ из-за ее удивительной архитектуры, из-за ее труб, которые зимой, когда валит снег, похожи на две космические ракеты. Они живут своей совершенно странной жизнью, которая удивляет, которая очень красива, и поэтому я даже и в этом нашел свою красоту. Здесь все такое – во всем потихонечку во что-то влюбляешься, потому что во всем есть какой-то смысл. 

У этой территории свои энергия и метафизика, потому что, конечно, все эти пространства пропитаны текстильной промышленностью. Я тут не ночевал, но, наверное, тут текстильщики ночами бродят (смеется – Прим. «Ведомости. Города»). Как бы то ни было, этот кусочек Москвы реально удивляет своим многообразием, эмоциональностью, – работать и жить здесь очень комфортно. 

– Город очень стремительно меняется. Я захватил Москву лужковскую, очень рекламную, перегруженную картинками, баннерами, перетяжками. Это уничтожало город, он был потерян. Это больше походило на китайские кварталы, где не было эстетики, только одна эклектика. Сейчас город чист, он бесконечно себя приукрашивает, и наш район отличается ровно тем же.

Мне нравятся все его видоизменения, даже Саввинская набережная, на которой мы очень давно живем, стала уже набережной нашего бренда. Мы ассоциируемся с этим местом у нашего клиента, у всех людей, которые любят бренд. Эта локация красиво развивается, бесконечно видоизменяется, у нее появляется некий современный голос, и причем очень провокационный, любопытный, архитектурный, что не делает эту улицу статичной. И это тоже очень интересно, поэтому развитие есть, и слава богу, что оно происходит.

Город становится максимально современным, и это очень важно. Понятно, что не имеет смысла сравнивать Москву с Токио, Сингапуром либо с другими городами, где некая техногенность стоит во главе угла. Москва, к счастью, сохраняет свою душевность.

Этот город по-своему приземляет: остается земля под ногами, остаются любопытные, старые кварталы. И в то же время ввысь взмывают небоскребы, которые тоже дают новое лицо городу. Мы, я думаю, были единственным брендом, который осваивал Москва-Сити, когда он еще был в бетоне: делали свои шоу от кутюр и прет-а-порте более десяти раз в этих красивых пространствах. И все наши гости погружались в красоту ночной Москвы и поглощали наши фешен-истории. Поэтому я всегда я говорю о том, что наш бренд – это бренд про мегаполис, про образ жизни современного человека, который любит красоту, стремительность, воздух, пространство. Москва это дает.

– В детстве источником самопознания для меня была русская литература. Сейчас, когда уже появились опыт, мудрость, то я, скорее всего, восстанавливаюсь в музее. И именно в музее, где идут новые выставки. Например, на Винзаводе открылась выставка Русского музея, где представлены Пикассо, Энди Уорхол, еще пять классиков и все это замешано так, что я мечтаю туда попасть. Когда я созерцаю красоту совершенно разных столетий, то очень сильно подпитываюсь. Раньше я мог бы сказать, что я подпитываюсь в Большом театре. Но сейчас это уже не так – я там так много работаю, что для меня уже стало обыденностью. А выставки – это история такого молчания и самокопания, и это, кстати, большое счастье.

Например, в моем доме есть Музей Русского импрессионизма. Он потрясающий, там работают философы, которые собирают уникальные вещи со всех региональных музеев. Кураторы делают так, что ты ходишь с открытым ртом и познаешь каждый миллиметр смысла того, что перед тобой: история, трагедия, любовь. Чаще всего это прекрасное прошлое, и ты понимаешь, что мы должны делать будущее таким же. 

«Нью-Йорк совершенно безнравственно безразличен к моде»

– Москва довольно шаблонный город хотя бы потому, что люди всегда, в любом поколении стремились и стремятся здесь жить, учиться, работать. Поэтому это уже шаблон: люди видят некое свое благополучие, процветание, успех в этом городе.

Некая стандартизированность заключается также в том, что это город, который наполнен другими шаблонами: лучшими бутиками, лучшими брендами, которые навязывают свои правила. Соответственно, человек в этом городе невольно становится неким отражателем этих готовых схем. Это связано и с глянцевыми журналами, и с визуальной рекламой. 

И это город еще одного клише – статуса. У людей здесь пока еще нет свободы носить вещи не очень знаменитого, но уникального дизайнера, потому что это не статусно.

Может быть, со временем люди легче начнут воспринимать, что мир гораздо шире. И тогда появятся совершенно другие образы и другие локации для покупок. 

– Самый свободный от навязанных стандартов это все-таки Лондон, и это связано и с дизайнерами, и с тем, что сама визуальная культура там очень разнокультурная. И там очень давно интеграция разных стилей носила естественный характер, поэтому для лондонцев именно эклектика была самовыражением. Это та свобода, когда их не смущала яркость, клетка с полоской, вообще ничего.

Я очень долго не мог этого понять, и даже лондонская неделя моды для меня была всегда самой неинтересной, потому что там была какофония. А с другой точки зрения, эта какофония рождала таких уникальных дизайнеров, как Александр Маккуин, Джон Гальяно, Вивьен Вествуд. И именно из какофонии рождались эти дизайнеры.

Нью-Йорк, мне кажется, совершенно безнравственно безразличен к моде. Потому что это огромный мегаполис. В основном американская культура настолько нивелировала одежду до удобства, что люди перестали оценивать себя как факт уникального явления природы, в том числе визуально. В Нью-Йорке именно толпу разглядывать неинтересно. 

Париж пока еще держится своей, как ни странно, чопорностью. Француза всегда узнаешь: это плоская обувь у женщин, определенная длина, что-то не прилегающее, простота, очень аскетичные цвета. Но в этом и рождаются французская безупречность и в целом, стиль. 

А в Италии наоборот: все приталено, много золота. Конечно, итальянцы сами жертвы моды: мужчины в узких брючках и таких же пиджаках, часто в рубашке с галстуком, когда просто идут выпить кофе. Итальянцы – ярые потребители своего продукта. Французы в меньшей степени и даже относятся к этому немножко с пренебрежением: кутюр и премиум люкс – больше для сторонних потребителей.

Но все равно, когда ты живешь среди цветов, то пропитываешься этим запахом. Поэтому, находясь во Франции, которая уже не одно столетие является культурой изысканной, сложной моды, ты невольно становишься хоть чем-то похож на это. Будем верить, и хочется верить, что Москва тоже уйдет от своих шаблонов. Но с Москвой тоже все понятно – как таковой моды практически всю историю советского периода не было.

Был Общесоюзный дом моды, но он никак не влиял на общество. Он делал что-то уникальное и это просто демонстрировал на показах. Но то, что шило массовое производство, никак не отражало ни тенденции времени, ни нашей страны. Соответственно, у общества не было шанса развиваться в плане моды и насмотренности. У Москвы не было такого ресурса, чтобы подготовить общество на уровне ДНК, что одежда – это способ самовыражения. Индивидуальность в советское время не поддерживалась и не развивалась. И общество не развивалось в визуальном плане.

Впрыск адреналина во время перестройки просто сломал человеку сознание. Он не мог в этом всем разобраться, потому что не было этого поэтапного развития, когда дети смотрят за родителями, – той самой насмотренности. Все рухнуло, и люди не понимали, что хорошо, что плохо, и многие так не разобрались. 

– Питер, я думаю, визуально менее снобский. Он более снобский, мне кажется, внутри людей: местные знают, что родились в очень красивом городе. А Москва скорее как Америка: город, который соткан из людей всей страны. И московские дизайнеры всегда отличались от питерских. Последние всегда более спокойные, флегматичные, аскетичные. 

В Петербурге мы два раза в год делаем шоу, и любопытно, что там я вижу молодежь, которую я не вижу в Москве. Местная молодежь – от 16 до 20 лет – самовыражается жестко, и благодаря этому она очень индивидуальная. Это глаз цепляет в хорошем смысле: в этом есть какой-то шарм, это хорошо. В Москве такой молодежи я просто не вижу. Даже модная публика здесь – тоже срез общества, который связан не с деньгами, а с некой культурной позицией, – все равно одевается стабильно – широкие брючки, маечка. Каких-то сложных комбинаций, как правило, не предвидится. 

«Мне все время жизнь рассказывала о мире» 

– Я во время пандемии имел возможность уехать во Францию и делать там балет «Лебединое озеро». Тогда я впервые в жизни полюбил Париж, – потому что увидел его без иммигрантов и туристов, – а в Париже до этого я был более 500 раз. Я просто увидел город, каким он когда-то создавался: как задумывались Елисейские поля, как они переходят, двигаются в сторону Лувра. Я увидел всю эту архитектуру, всю эту линеарность. В любом случае с Парижем меня очень многое связывает, это для меня родной город. 

Экс-ан Прованс – это прекрасная часть Франции. И Прованс в целом. Но Экс-ан Прованс – очень современный, напичканный культурой город, поэтому он очень близок и понятен. И конечно, Флоренция. Я провел там достаточно много времени, делал линию Chapurincasa (линия интерьерного дизайна, мебели и аксессуаров для дома – Прим. «Ведомости. Города»). И все-таки Верона. Там я очень долго жил, и это город Ромео и Джульетты, у которого сумасшедшая энергия. 

Я даже, наверное, в чем-то люблю Хельсинки. Мы сделали там три шоу, и они все были в очень странных местах. Одно шоу было в крепости русской армии в виде звезды. Второе шоу мы сделали в огромной водонапорной башне, которая стала арт-объектом. Мы все время там экспериментировали, и город сам провокационен в современном искусстве. 

Я, наверное, полюбил бы Токио, просто не был там никогда в жизни, к удивлению. Я сейчас на исторической сцене в Большом театре сделал  оперу «Мадам Баттерфляй», изучил всю японскую культуру, но в Японии не был.

– Да, конечно. Но намеренно не планирую. У меня так жизнь складывалась, что я никуда не планировал приезжать. Я совершенно случайно начал работать в Италии, поэтому я познал и изучил Милан. Я начал работать с лучшим итальянским хореографом, Мауро Бигонцетти, и изучил Рим. Я работал с лучшими танцовщиками мира, делая балет «Короли танца» в Нью-Йорке, и познал Нью-Йорк. Мне все время жизнь рассказывала о мире, и моя работа открывала мир.

– Я думаю, это Патриаршие пруды, несмотря на то, что много сейчас пишут, что они «умерли». Но, мне кажется, что именно Патриаршие  со своей односторонностью, где нет потока машин, одни пробки, кафе за кафе, прекрасные веранды, способны показать определенный срез общества, который формирует некое визуальное восприятие города. Я не могу сказать, модные они или нет, но это люди, которых очень интересно рассматривать.

«Самовыражение сейчас идет больше через цвет» 

– У меня много знакомых ребят, которых можно отнести к среднему звену и которые, я думаю, олицетворяют некий срез общества. И как правило, это ребята в модных вельветовых брюках с хорошим качеством трикотажа сложных цветов, что радует – значит, человек задумывается о себе. Также они носят хлопковые бомберы и лоферы либо любопытных цветов кроссовки. Что касается девушек, то сочетание полупрозрачной, кружевной юбки, кожаной куртки и тонкого трикотажа способно что-то рассказать нам об их обладательнице. Это говорит нам о том, что человек рассуждает о чем-то, несет некую философию, что-то о себе рассказывает и не боится рассказывать. 

– Я думаю, что прежде всего это цвета. Не нужно ломать себя и носить то, что тебе некомфортно. Но если парень вместо черного джемпера наденет цвет сальмон либо ментоловый, а также голубые джинсы, это всегда будет красиво. Я думаю, что сейчас время цветов.

За Ив-Сен Лораном осталась привычка смешивать красный с фуксией либо изумруд с электриком – то есть цвета, которые вообще не соединял никто. Поэтому цвет, наверное, может быть таким хорошим отражением и хорошего вкуса, и хорошей иронии, и в то же время он тебя всегда может выделить. 

Я думаю, что уже лет как 10–15 уже нет ни четкого силуэта, нет ни четких пропорций – мода совершенно растворилась в эклектичном восприятии. 21 век обнажен, он совершенно ничего не родил – ни смены силуэта, ни стиля. Он рождает технологии, много обработки, новые фактуры. Самовыражение сейчас, наверное, больше идет либо через комбинаторику – как человек сам себя собирает внешне, – либо все-таки через цвет. 

– Как бы ни было печально, через 10 лет люди будут одеваться так же. Я помню, что в конце 20 века было много дискуссий о том, что 21 век преподнесет нам некую космическую метафизическую одежду. Были предпосылки, что разработки нейлона, синтетики приведут к этому. Но наступил 21 век, а мы все так же любим кашемир, хлопок, шелк. Но современные технологии рождают очень любопытную эклектику, например в тканях, – когда смешиваются совершенно разные волокна и та же ткань становится либо немнущейся, либо полупрозрачной, либо легкой, либо режется лазером. И я думаю, что есть смысл говорить о более отдаленной перспективе, о том, что будет лет через 50, так как до этого вряд ли что-то изменится. Скорее всего, это будет эпоха высокотехнологичных материалов. Никому не понравились капроновые, нейлоновые ткани, потому что человек в них потел, ему было некомфортно, и это совершенно неполезно для кожи. В будущем все будет базироваться на технологиях, которые будут рождать высокотехнологичные ткани, но с комфортными качествами для человека – водонепроницаемые, холодоостанавливающие. 

Я думаю, что все технологические истории, которые на нынешний момент есть, будут просто медленно развиваться. Например, когда смешиваются шерсть или вискоза с полиэстером, либо когда добавляются эластичные моменты в те ткани, которые никогда с эластаном не применялись. Но такой глобальный новый пул придет как минимум лет через 30. Должна произойти смена поколения, смена мышления – что-то должно поменяться.