«Нигде не принимали»: как лечили чернобыльцев и эвакуировали окрестности АЭС

После катастрофы на Чернобыльской АЭС Советский Союз столкнулся с бедой, которая никогда ранее не выпадала на долю государства. Как военные эвакуировали местных жителей из зоны ЧС, медики лечили пораженных радиацией, а простые люди помогали тем, кто в одночасье потерял все, – во второй части подборки «Ведомостей». В первой мы рассказывали, как работали и жили ликвидаторы аварии на ЧАЭС.

Что было со здоровьем после аварии

Непосредственно при взрыве 26 апреля 1986 г. погиб один человек – старший оператор главных циркуляционных насосов реакторного цеха №2 Валерий Ходемчук. Однако симптомы лучевого отравления в тот день испытывали около 500 сотрудников Чернобыльской АЭС. Рядом со станцией открыли импровизированный госпиталь.

«Бывший школьный лагерь отдыха "Сказочный" превратился за считанные часы в госпиталь… Найти пострадавшего, вынести на себе, доставить в приемный покой, вернуться и вновь повторить то же самое… Время остановилось: перед глазами лишь непрерывный поток больных, нуждающихся в помощи. Все палаты терапевтического отделения стали палатами интенсивной терапии. Много сил и времени отнимала постоянная дезактивация» (из воспоминаний хирурга медсанчасти №126 Татьяна Бонадысенко***).

Пострадавших забирали с места происшествия машины обычной городской скорой помощи. В итоге некоторые врачи сами стали пациентами.

«Мы с фельдшером Скачком выехали на АЭС вместе с пожарными по первому сигналу тревоги. Нам тут же погрузили обгоревшего человека. Позже я узнал, что это был энергетик, работник АЭС, оператор Владимир Шашенок (в тот же день скончался от ожогов и травмы позвоночника, стал вторым и последним человеком погибшим непосредственно от взрыва. – "Ведомости"). Мы помчались. Потом я еще раз шесть ездил на станцию. Машину проверяли дозиметром. Стрелку этого прибора, указывающего уровень радиации, клонило в сторону: опасность была высокой... Но не ездить за пострадавшими было нельзя» (из воспоминаний водителя скорой помощи Анатолия Винокура***).

«Поставил три наши машины так, чтобы всем было видно, где мы находимся. До реактора – метров 100… Часов в пять я почувствовал металлический привкус во рту, головную боль, тошноту... Все понял и попросил разрешения уехать» (из воспоминаний врача Валентина Белоконя***).

Чернобыльцы часто вспоминают чувство тошноты, головные боли, кашель и сухость слизистой – глаза и горло как будто высыхали.

«В 1986 г. те, кто побывал на блоке, или даже рядом с блоком, начинали страшно кашлять. Практически все. Я помню, как много ночей спал в полусидячем положении и буквально выкашливал свои бронхи. И я был еще далеко не самый "тяжелый"... Один был замечательный физик, очень скромный человек. Слушать его кашель, смотреть на него во время почти непрекращающихся приступов было просто страшно. Лекарства никакие не помогали. Больших усилий стоило уговорить его уехать в Москву и помогать нам оттуда своими расчетами… Спасли этим ему жизнь. Теперь он Российский академик» (из книги главы лаборатории по изучению проблем Чернобыля Александра Борового «Мой Чернобыль»).

В медицинских записях чаще всего фигурировали кровотечения и гнойные осложнения.

«Сообщение о прибытии больных мы получили около 16 часов. Прибыли они, когда уже стемнело… Стояли койки, врачи были, но никто не знал, с чем мы встретимся... Потом сказали, что автобусы четыре часа возили пострадавших по Киеву, [но] их нигде не принимали…. Нам помогло, что в институте гематологии был прекрасный аппарат – сепаратор крови... Благодаря нему мы получали тромбоциты у донора и сразу же переливали больному… Окна заклеили, чтобы пыль с улицы не проникала. Калоши закупили, чтобы они обувь переодевали. Больные были в черных очках, потому что все время работали кварцевые лампы. Практически все были лысые… Были такие [пациенты], что мы думали – они умрут. Но ни один не умер» (из воспоминаний заведующего отделением киевской больницы Nº25 Александра Мостепана*. В других медучреждениях за первые три месяца от лучевой болезни скончался 31 человек).

Медики часто отмечают, что власти обеспечивали всеми необходимыми медикаментами. Но недопонимания все равно возникали.

«[Пробовали отмыть волосы пациентам] хозяйственным мылом – ничего, туалетным – ничего, порошком – ничего. [Фонили], пока волосы не остригли. А потом оказалось, что есть какой-то порошок защиты, достаточно насыпать его на губку и провести по волосам – и все снимает. Но этот порошок… стоял где-то на станции Янов, целый состав там был» (из воспоминаний заведующего отделением киевской больницы Nº25 Александра Мостепана*).

Наиболее сложные пациенты с тяжелыми лучевыми симптомами или ожогами лечились в Москве, столице СССР. Первый рейс вылетел еще 26 апреля вечером.

«Мы везли 26 человек. Это один автобус, красный междугородный "Икарус". Но я сказал, чтобы дали два. Мало ли что может быть. Не дай бог, задержка какая-то... И две скорых, потому что было двое больных тяжелых… Просил через Киев не ехать. Потому что эти парни в автобусах… все были в пижамах. Зрелище, конечно, дикое. Но поехали почему-то через Крещатик» (из воспоминаний зампредседателя горисполкома Припяти Александра Эсаулова*).

«В Москве автобусы подъехали к самолету – и в больницу… Освободили несколько отделений от больных – кого домой выписали, кого в другие больницы. Сначала попал в гинекологическое отделение, но поскольку родить мне никого не удалось, перевели в другое. И только через полгода, 4 ноября, выписался» (из книги заместителя главного инженера станции Анатолия Дятлова «Чернобыль. Как это было». В суде его признали одним из виновных в аварии, но сам он настаивал, что причиной стали недоработки во время возведения станции).

Но проблемы испытывали не только ликвидаторы, но и жители окрестностей и городов поблизости. Больше всего пострадали территории Белоруссии, Украины и России. Отголоски зафиксировали в Швеции, Норвегии и Финляндии. Некоторые жители откровенно паниковали.

«Особенно запомнилась мне старушка, сидевшая на лавочке под деревьями… Подбородок ее был ярко-желтым – бабушка пила йод…. Она мне объяснила, что лечится, что йод очень полезный и совершенной безопасный, потому что запивает она его кефиром… В этот же день выяснилось – в киевских клиниках больше не радиационных больных, а пострадавших от самолечения, в том числе с обожженным пищеводом» (из сборника очерков и статей корреспондентов «Известий» и «Московских новостей» Андрея Иллеша и Андрея Пральникова «Репортаж из Чернобыля. Записки очевидцев». Последний скончался от последствий облучения в 1997 г.).

В то время ходили анекдоты. На том свете встречаются двое мужчин: «– Вы откуда? – Из Припяти. – От чего умерли? – От радиации. – А вы откуда? – Из Киева. – И от чего умерли? – От информации».

Кто и как помогал пострадавшим и ликвидаторам

По воспоминаниям сотрудников станции, им сострадали почти все окрестные поселения.

«Четко работает "сарафанное радио". Сразу за Чернобылем село Залесское, [во время перевозки пострадавших работников АЭС] вдоль улицы стоят, подперев ладонью щеку женщины с жалостью в глазах. А тут казус – Виктору Смагину стало плохо, а врач в другом автобусе, пришлось останавливаться. И быстро у автобуса – толпа женщин, причитают, глядя на нас в больничной одежде… Отзывчивый, душевный у нас народ, за что же на него и Чернобыль, и все прочее, доводящее до ожесточения?» (из книги заместителя главного инженера станции Анатолия Дятлова «Чернобыль. Как это было»).

Граждане из отдаленных областей также прониклись трагедией и помогали пострадавшим и ликвидаторам посылками.

«Посреди занятого обычной журналистской текучкой рабочего дня раздался неожиданный звонок. Звонили с восьмого этажа редакции – там расположен отдел писем: "Пришел странный пакет. И записка. Взгляните…". Взглянул. И оторопел... В здоровенном, сделанном из плотной бумаги куле лежали – каждый отдельно – аккуратно упакованные в пластик, переложенные мхом 22 маленьких пакета. В каждом из которых был корень женьшеня... Из записки явствовало, что направил все это богатство в редакцию "Известий" из Омска Борис Карпович Пушкин…. вместе со своими друзьями – такими же сибирскими садоводами-любителями… Чтобы мы его передали в больницу. В какую? В ту, где лечатся пострадавшие от радиации» (из сборника очерков и статей Андрея Иллеша и Андрея Пральникова «Репортаж из Чернобыля. Записки очевидцев»).

Бандероли приходили даже из-за границы.

«В 1991 г. режиссером BBC Эдвардом Бриффой был снят телефильм о людях, работающих внутри "Саркофага" ("Укрытия"). В этом фильме есть такой эпизод. За ужином сидят несколько членов курчатовской экспедиции и беседуют о том, что… спецодежды не хватает, часто нет даже носков…  Фильм с успехом прошел по телевидению Англии, Франции, Германии, США. Несколько раз его повторяли… На мое имя пришла из Шотландии бандероль, очень большая и подозрительно легкая… Один пакет, внутри другой и наконец... 10 пар прекрасных, связанных вручную, шерстяных носков…  [Супруги] из далекой Шотландии писали, что они посмотрели фильм, он им очень понравился. Из фильма стало понятно, что курчатовцы, работая в очень нелегких условиях, не имеют самых необходимых вещей. К сожалению, супруги люди небогатые – пенсионеры. Мэри (жена) прирабатывает вязкой... и связала нам носки, потому, что в России, где так холодно, они просто необходимы… На очередном нашем совещании я... сказал: "Отныне в Научном отделе вводится высший орден за профессионализм в работе – пара носков... из Шотландии"» (из книги главы лаборатории по изучению проблем Чернобыля Курчатовского института Александра Борового «Мой Чернобыль»).

Как проходила эвакуация Припяти и окрестностей

В Припяти и других окрестностях Чернобыльской АЭС перемены в жизни заметили еще утром 26 апреля.

«На подходе к автовокзалу я заметил что-то неладное. .. Ни один автобус не выехал….  По улицам разъезжали поливальные машины. Только вместо воды они исторгали какой-то белый пенистый реагент.... В общем столпотворении выделялся толстоватый майор милиции. С лукавым подобием улыбки он многократно повторял всем и каждому, что, мол, не надо волноваться: в городе проходят "учения по гражданской обороне"... Когда же заметил, что со стороны атомной в небо валят неимоверные клубы черного дыма, понял, что все не просто "не так", а полный "не так"» (из воспоминаний простого жителя Припяти Евгения Орла, записанных им в книге «Черно-белый Чернобыль»).

Вопреки самым неутешительным версиям и подозрениям, в первые часы мало кто задумывался об эвакуации.

«Жизнь города продолжалась. Школы работали в обычном режиме (суббота в те времена не являлась выходным днем для учащихся), шла подготовка к детской и юношеской спартакиаде, кто-то ходил по магазинам, кто-то соображал "на троих", дети играли во дворах, в том числе и в песочницах… Кстати, песок "любит" радиацию, а та отвечает ему взаимностью… » (из воспоминаний жителя Припяти Евгения Орла).

Массовая эвакуация населения началась 27 апреля 1986 г. – примерно через 36 часов после взрыва на ЧАЭС.

«Сначала было принято решение об эвакуации из 15-километровой зоны. Но как только специалисты все обследовали и точно определили уровень радиации по каждому поселку, полю, деревне, лесам – зону пришлось расширить до 30 км. Оттуда мы вывезли всех людей. Зону расширили из-за оправданной в данном случае подстраховки» (из воспоминаний первого секретаря Киевского обкома Компартии Украины Григория Ревенко***).

«Обходили каждый дом, также расклеивали объявления. Оказалось, что не все были полностью информированы, потому что утром 27-го числа на улицах были замечены матери с детьми» (фрагмент магнитофонной записи академика Валерия Легасова, сыгравшего значимую роль в ликвидации последствий).

При этом в стране праздновали Первомай. Позже генсекретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев пояснил, что массовые демонстрации не отменили из-за того, что руководство СССР не обладало «полной картиной случившегося». Продолжались и турпоездки.

«Мы 30 апреля выехали из Московской области с автобусной экскурсией от предприятия по Белоруссии и странам Прибалтики и, как потом поняли, проезжали мимо территорий, которые называли задетыми. Нас не предупредили и не отменяли тур, но оператор, наверное, и сам еще не знал о произошедшем» (из воспоминаний жительницы Подмосковья Татьяны Федотовой).

В последующие дни подход стал серьезнее. Из 188 населенных пунктов 30-километровой зоны отселили 115 000 –120 000 местных жителей. Многих вывезли из Припяти.

«Какое-то особое состояние мы все испытали, находясь в городе, население которого было эвакуировано. Совсем недавно оживленный, он опустел. На улицах – ни одного человека. Вечером и ночью – мертвая тишина, слепые окна, как в фантастическом фильме» (из воспоминаний инженера А. Сахарова***).

«Красавец-город, где жили работники АЭС, напоминал зону "Сталкера" [кинорежиссера Андрея] Тарковского. Второпях оставленные дома, разбросанные детские игрушки, тысячи брошенных жителями автомашин» (из воспоминаний корреспондента ТАСС в Кишиневе Валерия Демидецкого).

«Единственным местом в 50-тысячном городе, где спустя два месяца после аварии неровно, но постоянно бился тихий пульс некогда кипящей жизни, был городской отдел УВД г. Припяти. Сюда стягивались тысячи нитей – сигнализаторов системы [мониторинга радиации] "Скала", а в камере предварительного заключения было самое чистое в радиационном отношении место» (из письма старшекурсника горьковского политеха Павла Мочалова, проходившего практику дозиметристом в зоне ЧС*).

Кто не покидал или вернулся в окрестности ЧАЭС

На самом деле не все жители покинули территорию Зоны. Некоторые старики хотели дожить свои годы на малой родине:

«К осени из зоны было эвакуировано более 100 000 человек. Вывезли и вывели скот... Мы прилетели на вертолете в одну из покинутых деревень. Надо было отобрать пробы почвы и отвести их на анализ… Дела наши уже подходили к концу, когда из-за соседнего дома вышла странная процессия. Впереди старуха с кошкой на руках, а сзади еще одна старуха и старик, которому она помогала идти. Мы совершенно остолбенели. По всем представлениям на многие километры вокруг простиралась безлюдная территория Зоны. "Откуда вы здесь?" – "Мы здесь родились." – ответил старик, – "А военные ваши нас не нашли... Немцы в войну и то найти не могли. Большие были специалисты, с собаками искали и не нашли. Где уж солдатикам”... Мы переговорили с пилотами и оставили старикам все консервы и шоколад из неприкосновенного запаса» (из книги главы лаборатории по изучению проблем Чернобыля Курчатовского института Александра Борового «Мой Чернобыль»).

Болезненной точкой эвакуации стал имущественный вопрос. Многие вещи не разрешали вывозить из-за того, что они фонили. Но простые люди цеплялись за все, что нажили.

«На улицах люди... в белых масках-респираторах. Военная техника. Постоянно проезжают поливальные машины, струями воды осаждая пыль. Неожиданно вижу старуху, которая тащит мешок. Она в обычной кофте, юбке и безо всякой маски. Помогаю тащить. Взгромождаем мешок на грузовую машину, он раскрывается, и в кузов падают какие-то совершенно нищенские вещи. Старуха целует меня и крестит» (из книги главы лаборатории по изучению проблем Чернобыля Курчатовского института Александра Борового «Мой Чернобыль»).

В отсутствии жителей поселения в 30-километровой зоне охраняли милиционеры. Борьба с мародерами вышла за рамки привычного понимания: не только сохраняли вещи за собственниками, но и предотвращали распространение загрязнения. Постепенно владельцам разрешили возвращаться за необходимым.

«Спустя два месяца после аварии (а не через 3 дня, как обещали) жителям было разрешено приехать очень ненадолго, чтобы забрать кое-что из личного имущества… В спецодежде не по размеру, с неумело завязанными респираторами, они подходили к своим родным домам. Редко кто из них не начинал плакать. Надо было видеть, как из-за дрожи в руках они не могли открыть квартиру, как потом хватали первое, что попадалось под руку, со словами: "Измерь это". Надо было видеть глаза невесты, когда ее свадебное платье оказалось "грязным". Надо было видеть состояние молодых супругов, когда в их общежитии... оказалось разбитое окно, и ничего из их скромного имущества нельзя было взять… Был установлен очень жесткий норматив на вывоз. Нередко фон в квартире намного его превышал» (из книги писателя и эколога Юрий Щербака «Чернобыль»).

Постепенно люди начали возвращаться не за вещами, а для жизни. В наши дни в Чернобыле постоянно проживают около 200 человек. Всего в зоне отчуждения могут находиться несколько тысяч людей, которых называют самоселами.

«В 1987 г. уже много людей вернулось. Жили в деревнях, в своих домах, скотину держали, в лес ходили. И мы собирали там грибы. В 1987-м можно было есть все, кроме клубники» (из воспоминаний одного из чернобыльских дозиметристов Виктора Гайко**).

Как жить при высокой радиации

В первые 10 суток в окружающую среду попали около 14 эксабеккерелей (380 млн кюри) радиоактивных материалов. При этом жизнь вблизи Чернобыльской станции не иссякла.

«На пересекающей газон дорожке притаился котенок двух-трех месяцев от роду: сторожил кого-то в разросшейся траве. И, не дождавшись, стал играть лапой с длинным стеблем. Котенка этого, оставшегося, по-видимому, без матери... я встречал каждый день. Он занимался собой и как мог осваивал внешний мир, но никогда не пытался подойти к людям, приласкаться. Дежурные по штабу оставляли ему еду, но на порог не пускали, и, наверное, никто ни разу его не погладил: прибор, поднесенный к шерстке, показывал столько же рентген, сколько на земле. Позже, осенью, я увидел, что в Чернобыле каким-то образом остались и собаки, и домашняя птица, и даже нутрии» (из сборника Андрея Иллеша и Андрея Пральникова «Репортаж из Чернобыля. Записки очевидцев»).

Работники Чернобыльской АЭС, которые в момент аварии находились рядом с реактором, получили дозы от 2 до 20 зивертов (смертельными считаются в 8 зивертов). Большинство людей из зон воздействия радиации получили меньше 10 миллизивертов и, по мнению исследователей, не имеют серьезных радиологических последствий для здоровья, за исключением случаев рака щитовидной железы. Но и след от радиации полностью не прошел:

«[После самоубийства академика Валерию Легасова во вторую годовщину аварии на ЧАЭС] меня просили проверить бумаги и вещи на радиоактивность прежде, чем передать семье. Они лежат на большом столе, покрытом полиэтиленом… Вспоминаю, как где-то читал, что все вещи семьи Кюри, Пьера и Марии Кюри, находящиеся в Парижском музее, радиоактивны. Если поднести к ним счетчик он начинает считать, и это будет продолжаться практически вечно… Подношу счетчик к вещам на столе. Он начинает стучать. Стучит быстро, как сердце ребенка» (из книги главы лаборатории по изучению проблем Чернобыля Курчатовского института Александра Борового «Мой Чернобыль»).

* приведены в книге «Чернобыль» писателя и эколога Юрий Щербака.

** опубликованы «Росатомом» и сайтами подразделений МЧС.

*** приведены в сборнике очерков и статей корреспондентов «Известий» и «Московских новостей» Андрея Иллеша и Андрея Пральникова «Репортаж из Чернобыля. Записки очевидцев».

**** приведены в составленной Вадимом Шкодой книге «Чернобыль: дни испытаний».