В последний день апреля президент Владимир Путин смешал карты аналитикам, ожидавшим назначения главой Дагестана 41-летнего офицера ФСБ, теперь уже бывшего заместителя полпреда в Дальневосточном федеральном округе Магомеда Рамазанова. Рамазанов действительно отправился в Махачкалу – ему предложили возглавить дагестанское правительство, а вот временно исполняющим обязанности главы республики стал 49-летний уроженец Нижегородской области Федор Щукин, два года назад назначенный председателем Верховного суда самого южного региона России.
Основная новость этого назначения в том, что Щукин – этнический русский. О возможном назначении русского в республике долго говорили как о гипотетически хорошем решении, которое при этом довольно трудно было себе представить. Владимир Васильев, отработавший главой Дагестана три года, с октября 2017-го по октябрь 2020-го, ныне глава фракции «Единая Россия», как и его преемник Сергей Меликов, был русским лишь наполовину. Сам Васильев всегда подчеркивал неуместность рассуждений об этническом происхождении в многонациональной стране, но как раз политическая специфика Дагестана делала этот разговор неизбежным. Владимир Васильев уже воспринимался как русский губернатор, но его казахские корни позволяли микшировать этот эффект.
В случае с Сергеем Меликовым это было еще проще: будучи выходцем из лезгинско-русской семьи, он мог гордиться принадлежностью сразу к двум «титульным» дагестанским народам. Теперь же оказалось, что оба, и Васильев, и Меликов, оказались предшественниками нижегородца Щукина, до назначения в дагестанский Верховный суд с республикой никак не связанного. Такого Махачкала не помнит ни много ни мало с начала 1940-х гг.
Людям, мало знакомым с этническим и политическим устройством Дагестана, может показаться, что происхождению главы уделяется избыточное внимание. Но Дагестан, население которого превышает 3 млн человек, состоит из очень сложного этнического букета – и это долгое время отражалось на его политической конструкции.
В постсоветском Дагестане высшим политическим органом до февраля 2006 г. был Госсовет – коллегиальный орган, нечто вроде верхней палаты народного собрания, в котором были представлены 14 крупнейших этносов республики. Госсовет с момента его создания в 1994 г. и до роспуска возглавлял этнический даргинец Магомедали Магомедов. Даргинцы были (и остаются) второй по численности этнической группой Дагестана, сильно уступая аварцам и конкурируя с кумыками. Сложилась неофициальная схема распределения постов, в которой при даргинце во главе Госсовета два других ключевых поста – главы правительства и спикера народного собрания – занимали, соответственно, аварец и кумык. Такого рода система квот воспринималась как наилучшая гарантия межэтнической стабильности – и отчасти была таковой, в том числе и в критической ситуации августа – сентября 1999 г., когда российская армия и местные ополченцы в трех районах Дагестана сражались с боевиками-фундаменталистами.
Когда в 2006 г. было решено избавиться от Госсовета и учредить пост президента республики, существовали опасения, что система квот разбалансируется – особенно при условии прямых всеобщих выборов главы региона, на которых преимущество заведомо получали те, кого больше, – то есть аварцы. Но после нападения террористов на североосетинский Беслан в сентябре 2004 г. было решено отказаться от прямых выборов глав регионов. В 2006 г. на посту президента голосами народного собрания был утвержден аварец Муху Алиев, проработавший ровно один четырехлетний срок. Выяснилось, что традиционное распределение главных кресел между аварцами и даргинцами вполне возможно и без Госсовета: после Муху Алиева Дагестан возглавил сын Магомедали Магомедова Магомедсалам, а затем — аварец Рамазан Абдулатипов.
При Абдулатипове (2013–2017) были в значительной мере демонтированы основные этнически окрашенные группы влияния, определявшие политический ландшафт Дагестана. Отчасти именно поэтому оказалось возможным назначение Васильева: групп, мнение которых следовало учитывать при выборе кандидатуры главы, больше не существовало – или, вернее, они были выведены из строя. Правда, выяснилось, что устранение пресловутых «кланов» с дагестанской политической шахматной доски не решает всех проблем республики – но, по крайней мере, и списывать их только на «клановость» стало невозможно.
Новый глава Дагестана столкнется, конечно, не только с последствиями весеннего потопа. Стихийная хаотичная застройка пригородов, ставшая в ряде случаев причиной затопления, – это следствие активного перетока населения из горной зоны на равнину, к которому оказались структурно не готовы дагестанские города. Дагестан остается одним из немногих российских регионов, которым присущ интенсивный рост населения; региональная экономика тоже растет, но остается тесной для всех, кто претендует на работу, что делает неизбежной активную миграцию в другие регионы. Часть дагестанской экономики все еще в серой зоне, причем иногда это крупные и сложные системы и даже целые отрасли. Сельское хозяйство Дагестана активно сопротивляется проникновению в регион сетевого ритейла, появление которого может обескровить сложившиеся сельскохозяйственные комплексы на равнине и в горной зоне – что едва ли понравится тем, кто в них сейчас трудится.
Дагестан накрыла вторая волна сильнейшего за последние 100 лет наводнения. Аномальные ливни, начавшиеся в конце марта и усилившиеся 5 апреля, привели к прорыву земляного вала Геджухского водохранилища в Дербентском районе. Свыше 2000 жилых домов оказались подтоплены. Также разрушены мосты и дороги. Режим чрезвычайной ситуации действует в более чем 10 муниципалитетах. Из-за последствий стихии погибли четыре человека, в том числе двое детей.
Все эти сюжеты существуют на фоне ряда более или менее «замороженных» конфликтов, связанных с земельными спорами локальных сообществ друг с другом или государством, а также на фоне тлеющего конфликта между последователями традиционного суфийского ислама и теми, кого принято называть радикалами. Наиболее непримиримые из них формируют сеть террористических ячеек – правда, с середины 2010-х г. значительная часть этого «актива» остается на Ближнем Востоке, пока без особых шансов на возвращение.
В последние четверть века Дагестан существует в ситуации перманентного оттока русского населения. В 1989 г. доля русских, в том числе терских казаков, составляла почти 10% населения республики. К 2021 г. эта доля сократилась до 3,2%. Анализируя эти цифры, стоит принимать во внимание общий рост населения региона и неравное распределение прироста по этническим группам – и тем не менее в абсолютных цифрах русских стало примерно вдвое меньше, чем было к началу 1990-х.
В Дагестане 1990-х одним из важнейших нарративов была история имама Шамиля, в 1840–1850-х возглавлявшего борьбу горцев северо-восточного Кавказа против Российской империи. Хотя республиканские власти всегда старались пресекать любые русофобские выступления, русские эпизодически сталкивались с давлением. Кроме того, в 1990-е из экономики региона фактически были стерты целые отрасли, в которых русские были заняты. К моменту открытия в 2006 г. памятника русской учительнице в Махачкале даже в этой сфере почти все позиции принадлежали представителям других этнических групп. Между тем русские с их устойчивой лояльностью всегда были стабилизирующим элементом в сложных кавказских обществах – и возможно, назначение Федора Щукина, пусть не сразу, но поспособствует развороту тенденции: пока он едва намечается.
Бежтинский аварец Рамазанов на пост главы правительства воплощает уважение федерального центра к дагестанскому этническому многообразию – и вызывает ассоциацию с советской схемой управления национальными республиками, когда первый и второй секретарь обкома КПСС, как правило, выбирались один из числа русских, а второй – из представителей титульной национальности. Система неформального этнического квотирования должностей, вероятно, будет еще долго существовать в Дагестане, но она не выглядит опасной сама по себе, вне системы сильных политических «кланов».
В остальном же перед новым дуэтом, откомандированным в Дагестан, стоят все те же задачи, которые стояли бы перед любой другой командой: восстановить нарушенные контуры управления, снять конфликтность, где это возможно, восстановив доверие к государству как источнику норм и главному арбитру, и сохранить этнический и конфессиональный мир. Последнее особенно важно в ситуации внешнего давления на Россию, инициаторы которого, без сомнения, продолжают рассматривать Северный Кавказ в целом и Дагестан в частности как потенциальную зону высоких внутриполитических рисков.