Читайте также
Последний ужастик от Стивена Кинга, детектив от автора «Багровых рек» и биография Меркель: 10 новых книг весны
«Впадаешь в гипноз и забываешь обо всем». Режиссер Александр Молочников – о том, как поставил спектакль по первой рукописи Чехова
«О том, что актер Алексей Дикий — мой дед, я узнала недавно». Елена Валюшкина — о семейных тайнах

«Надо перестать смотреть на Европу как на эталон»

«Ведомости. Город» поговорил с режиссером накануне премьеры его спектакля «Укрощение строптивой»
Евгений Разумный / Ведомости

22 и 24 апреля на сцене Театра имени Моссовета пройдет премьера комедии «Укрощение строптивой» Андрея Кончаловского. «Ведомости. Город» поговорил с режиссером накануне премьеры и узнал, почему, по его мнению, кино и театр это две разные профессии, есть ли в непростые времена место для праздника и зачем он набирает в свой новый проект непрофессиональных актеров.

– Андрей Сергеевич, скоро у вас очередная премьера спектакля, а вы помните свое первое театральное впечатление? Каким оно было?

– На Пушкинской улице находился детский театр, где шли пьесы моего отца. И я ходил туда, когда хотел. Помню, был такой прекрасный спектакль «Город мастеров»... Но главное, что я любил, — это когда меня пускали за кулисы. Туда, где хранился реквизит, всякие мечи, меня это всегда очень вдохновляло. Такое погружение в закулисье сказки.

Предоставлено театром Моссовета
– Есть заезженный вопрос: что вам ближе — кино или театр? Я же хочу повернуть его иначе: что вам как режиссеру дает работа в театре? О чем таком вы можете поговорить с театральным зрителем, что не интересно зрителю в кино?

– Я так не могу рассуждать. Думать о том, что интересно зрителю, не совсем правильно. Художник, будь то в театре или кино, не блины печет, а пытается понять, зачем человеку жизнь. Вообще искусство — это форма познания жизни. А человек так устроен, что он хочет понять смысл своего существования. Это не значит, что у него есть ответы.

Что касается режиссуры в кино и театре — это две разные профессии. И разница такая же, как между балетом и оперой. Сегодня кинематограф можно уже смотреть дома, это раз и навсегда запечатленное время. Театр живет одним дыханием. Спектакль нельзя остановить, пойти в туалет, потом вернуться и продолжить смотреть с того же места. Если во время спектакля у вас возникает потребность выйти покурить, значит, вам скучно. Театр развивается в непрерывной ленте времени — так же, как жизнь. И в театре только одна точка зрения — с вашего места, на которое вы купили билет. А в кинематографе вы можете видеть объекты дальше, ближе — точку зрения вам навязывает камера. 

Театр — искусство, в котором звучащее слово имеет не меньшую роль, чем то, что вы видите. Театр — очень древнее искусство, связанное с попыткой выразить жизнь человеческого духа через человеческое тело. Кинематографом сегодня может заниматься любой человек: снял чего-то, смонтировал, музыку подложил. В театре так невозможно. Театр требует высокой профессии. Как кто-то сказал: театр — это теннис, а кино — это пинг-понг.

– Хорошее сравнение. Вам нравится играть и в то и в другое?

– Можно так сказать.

Предоставлено театром Моссовета
– У нас с вами нет выхода, мы много раз будем вынуждены возвращаться в прошлое, потому что зачастую там кроются ответы на вопросы сегодняшнего дня. Вы работаете на театральных подмостках с 1987 г. Когда театр испытывал наибольший подъем? Когда был максимально свободным в высказываниях?

– Вы знаете, вопросы свободы высказывания — не главное в жизни. Это просто вид искусства, который родился в разных частях планеты: в античной Греции, в Китае, в Индии. Это древнейшие потребности человека — изображать кого-то или подражать. Лекцию можно читать на эту тему. Поэтому на ваш вопрос я отвечу коротко: театр был главным массовым развлечением для человека последние 300 лет, но своего расцвета достиг в XX в. 

– Кого из режиссеров вы могли бы отметить?

– В СССР был великий режиссер Георгий Товстоногов, один из наиболее крупных театральных режиссеров советского периода. А в Европе, безусловно, на меня во многом повлияли итальянец Джорджо Стрелер и француз Патрис Шеро, которые, на мой взгляд, были выдающимися художниками театра. Но я думаю, что всему приходит свой конец. И в определенном смысле сегодня мы переживаем закат европейской цивилизации, европейского искусства и европейского театра соответственно. Я ставлю иногда спектакли в Италии и вижу, что в основном зрители там уже седые. Молодежь вполне устраивают интернет и смартфоны. К счастью, в России еще есть молодой зритель. 

– Пьесу «Укрощение строптивой» вы ставили в Италии в 2013 г. И даже привозили этот спектакль на гастроли в Россию. Почему сейчас в Театре Моссовета решили вернуться к этому же материалу?

– Он мне нравится. Эта пьеса написана в жанре комедии дель арте, и действие ее происходит в Италии. У Шекспира вообще была разнообразная география — от Шотландии до Италии и от Дании до Греции. Но комедия масок повлияла на него очень сильно — это факт. Мне нравится думать, что Шекспир писал пьесу «Укрощение строптивой» пьяным. Даже больше — большинство своих пьес он писал пьяным.

– Почему?

– Потому что, когда выпьешь эля, появляется легкость мысли, плавность языка. Когда я говорю «пьяный», это не значит «ничего не соображающий». Просто есть определенного рода индульгенции, слабости, которые автор может себе позволить, когда нужно написать что-то очень быстро. А во времена Шекспира пьесы сочинялись именно так. Их часто воровали друг у друга. Бывало, автор принес в театр свое произведение, а через четыре дня его уже переписал другой, поменяли название и выпустили в другом театре. Это было своего рода развлечение. Любая английская пьеса елизаветинского театра — шпаргалка для другой пьесы. Отсюда их легкость и определенная наивность. Бывают же очень умные и одновременно наивные люди — как дети, а бывают не наивные и бездарные.

Но если вернуться к «Укрощению строптивой», то комедия дель арте — это своеобразные прописи: уже знаешь характеры, сюжетные повороты, так что остается воссоздать необходимый дух балагана с проблесками божественной поэзии. Я так говорю, потому что мне хочется повеселить зрителя, мне хочется, чтобы зритель окунулся в праздник. 

Предоставлено театром Моссовета
– Праздник — это то, что сейчас нужно?

– Это нужно всегда. Вообще, зритель идет в театр для того, чтобы окунуться не в умные размышления, а в свое детство, вернуть веру в то, что на сцене проходит кусочек жизни. Какие-то люди в костюмах, париках, гриме что-то изображают, а вы смеетесь, плачете или пугаетесь. Для всех нас, живущих в мире глобализации, интернета, бесконечного количества информации, я уж не говорю — войн и бесчеловечности, которые тоже имеют место, праздник очень важен. Люди идут в театр за эмоциями, а не за мыслями. Вообще искусство в чистом виде — эмоции. Можно ничего не понимать, но плакать. А можно все понимать, но ковырять в носу. Поэтому для меня работа в театре — и Чехов, и Шекспир — это попытка дать зрителю заряд эмоций, за которые они потом будут благодарны артистам, пойдут домой и будут говорить: «Ты знаешь, я был в театре, это так здорово!»

– Легко ли вам сейчас репетировать комедию? Какие слова вы находите для артистов, чтобы переключить их с новостной повестки на веселый шекспировский балаган?

– Вы знаете, веселый шекспировский балаган был и во времена инквизиции, и во время чумы. Артист — это тот человек, который во все времена должен делать то, что умеет, — вызывать в зрителе эмоцию. Вот, например, жонглер — он ничего не умеет, кроме как подкидывать и ловить предметы. И внести свой вклад в то, чтобы всем стало как-то легче, он может только одним — хорошо подкидывать шары. Есть притча про жонглера, который стоял на Рождество у церкви и подкидывал шарики. Ему говорят: «Что ты делаешь? У нас Рождество, праздник». А он: «Я подкидываю шарики во имя Иисуса и Богородицы». – «Зачем?» – «Я больше ничего не умею». Вот и я своего рода циркач, который пытается выразить радости, боли и страхи через разные образы. И не нужно от меня требовать чего-то большего.

– Для спектакля в Театре Моссовета вы снова перенесли действие пьесы «Укрощение строптивой» из XVI века в начало двадцатого, потому что это ваша любимая эпоха? 

– Я перенес, потому что считаю 20– 30-е годы прошлого века очень красивой эпохой. С одной стороны, это стилистический трюк, потому что если мы будем играть Шекспира в тех же костюмах, что и артисты театра «Глобус», то никто ничего не поймет. Такие костюмы будут выбивать людей из происходящего, из сюжета. А с другой — костюмы вообще не главное. Можно сделать стилизацию под Шекспира, фантастические костюмы или перенести все в XX век — от этого спектакль не станет более или менее современным. Потому что современность — это не то, как артист выглядит, а то, что зритель переживает. Искусство в данном случае — это сообщение чувства, как говорил Лев Николаевич Толстой.

Александр Авилов / Агентство «Москва»
– Вам не кажется, что в Европе пьеса «Укрощение строптивой» уже не может сегодня идти — там же вся коллизия завязана на сексизме. Петруччо ломает через колено строптивую Катарину, уничтожает ее индивидуальность. Или у Шекспира есть-таки индульгенция?

– Вопрос хороший. Но надо перестать смотреть на Европу как на эталон. Европа сейчас представляет собой картину катастрофической моральной и социальной деградации. И тут ничего нельзя поделать, об этом говорили еще Герцен, Шпенглер, Достоевский и Толстой. Мы, русские, живем в другом мире. Наш мир — другой. И русский театр другой, потому что есть русский зритель. 

Что касается того, что происходит в Европе, то диву даешься, как политическая корректность выворачивает все наизнанку. В недавнем английском сериале Анну Болейн играет афроамериканка. А Болейн, как известно, была рыжей веснушчатой женщиной. Зрелище это печальное, чтобы не сказать абсурдное. Можно, конечно, смеяться, но по факту политическая толерантность привела к абсолютной нетерпимости. Выросла «нетерпимость к терпимости» в Европе. Что делать? Пока не оставляет надежда, что когда-нибудь люди одумаются. Сегодня в Европе правят подростки, психологически и интеллектуально незрелые люди. Последним взрослым лидером была Ангела Меркель, и то только потому, что у нее была комсомольская закалка в юности. Ее научили зрело мыслить. А современные политики демонстрируют полнейшую неграмотность. К счастью, я не политикой занимаюсь и стараюсь идти, не оглядываясь по сторонам.

– Вернемся к тому, что вам ближе. Вы сняли множество фильмов, которые теоретически должны были сделать этот мир лучше. Например, фильм «Дорогие товарищи!» в целом и в частности судьба работницы парткома Людмилы выглядят сейчас как предупреждение. Но работают ли эти предупреждения? Может ли искусство вообще что-то изменить в судьбе отдельного человека, в судьбе общества или нет у него такой цели?

– Вы знаете, каждый художник имеет свои цели. Одна из целей — заработать деньги на хлеб. Она такая, наиболее необходимая. Что касается способности искусства изменить мир, вы знаете, тот же вопрос можно задать и ученому. Может ли наука изменить мир? Ну вот мы видим, насколько познание мира все время расширяется, как увеличивается глубина знаний, как шагают вперед технологии и коммуникации, а разве мир изменился? Что, человек стал лучше? Что, перестали убивать? Что, ушло два страшных порока — алчность и жажда власти? Нет. Поэтому «изменить человека» — это такая хорошая мечта. Наука на такое не способна. Искусство... Может быть, на пять минут.

– Всего?

– Ну, на 20. Пока человек слушает музыку, читает книгу, смотрит спектакль или фильм, который в нем пробуждает какие-то чувства. Но потом он выходит на улицу, садится в метро или в автомобиль и начинает думать о других вещах. Я не верю, что искусство может изменить мир, но в отдельно взятом человеке, который более впечатлителен, может остаться более глубокий след. 

– Вы не верили всегда или не верите сейчас?

– Ну, знаете, в молодости всегда думаешь, что все можно сделать лучше. Тебя подстегивают амбиции. Толстой создал гениальный образ взаимоотношений человека и жизни — необъезженную лошадь запрягают в телегу, надевают на нее хомут. Вы знаете, что такое хомут? Большинство молодых людей вообще не знает. Так вот, молодую лошадь ставят в телегу, она брыкается, она сопротивляется, она бьет копытами, лягается, разбивает о передок телеги задние ноги в кровь. И все это время телега стоит на месте. А потом лошадь устает, смиряется, идет. И телега едет! Великая метафора! Человек с какими-то вещами должен смириться, чтобы двигаться вперед и расти.

Александр Авилов / Агентство «Москва»
– Вы же знаете, какой у вашего продюсерского центра самый популярный продукт? Кулинарное шоу «Едим дома!» на канале НТВ с Юлией Высоцкой. Оно выходит с сентября 2003 г. И красноречиво показывает, что быть сытыми людям гораздо приятнее, чем духовно богатыми?

– Да-да. Вы знаете, Юля Высоцкая, помимо того что выдающаяся, на мой взгляд, актриса, пусть она это и показывает в небольшом количестве работ, она просто талантливый человек. И как мужу мне повезло, что дома у меня помимо образованного собеседника есть прекрасный кулинар. Поскольку Юля меня сейчас ждет за столом, нам нужно с вами закругляться.

– Я вдвое вас младше, поэтому хочу спросить, какая черта характера или какой навык помогает вам и сегодня находить интерес в работе?

– Я вообще привык работать. Бог дал мне фантазию, которая постоянно меня куда-то ведет, дал энергию, которая приходит откуда-то из космоса. Толстой писал, что «художником движет энергия заблуждения», имея в виду стремление поделиться с другими тем, что увидел или испытал сам. И поэтому, когда мы говорим об искусстве, то подразумеваем прежде всего способность увидеть нечто, что кажется тебе прекрасным. Когда я говорю «прекрасное» — это не красивое, а именно прекрасное. Прекрасным бывает и трагедия. Как сказал Наполеон, глядя на лежащего со знаменем князя Андрея Болконского: «Какая прекрасная смерть!» Говоря о прекрасном в искусстве, вспоминаю, как великая Ирина Антонова, разглядывая какую-то современную концептуальную скульптуру, заметила: «Это, конечно, творчество, но не искусство».

– Вы помните себя сорокалетним? Так ли вы представляли себе будущее, каким оно сегодня оказалось?

– Я не помню. Честно говоря, у меня память вообще не очень хорошая. Эмоциональная хорошая, а на факты — нет. И потом, вы знаете, жизнь человека похожа на полет. Вверх, вниз, иногда в тоннель. Вообще, мне повезло в жизни — я до сих пор куда-то лечу, машу крыльями.

– В марте 2020 г. прошла информация, что вы планируете снять документальный фильм о ситуации в России на фоне пандемии коронавируса. Рабочее название было — «Карантин по-русски». Что стало с этим проектом? 

– Заканчиваю.

– Коронавирус ведь уже даже не на втором плане.

– Вот именно. Искусство вечно не потому, что оно отвечает на какие-то сегодняшние вопросы. И эта документальная картина будет не про карантин, а про людей.

– А какая тема, как вам кажется, будет актуальна в ближайшие годы?

– Пожалуйста, не используйте это пошловатое слово — «актуально»! Смерть, жизнь, рождение, любовь актуальны всегда. Если у вас будет рак печени, не дай бог, все остальное станет неактуальным. И если вы выиграете автомобиль по лотерее, тоже. Актуально то, что волнует. Все! Что касается планов, то я написал сценарий к большому сериалу о русской революции, которая длилась двадцать лет, с 1904 по 1924 г. Вернее, о том периоде, потому что революция продолжается. Там много исторических персонажей, которые мне интересны: и Ленин, и царь…

– Кто у вас их сыграет, если не секрет?

– Да нет, какой секрет. Это будут непрофессиональные актеры.

– Как это?

– У меня очень часто снимаются не актеры. У меня Микеланджело играл не актер. В «Асе Клячиной» вообще из всех только одна актриса была — Ия Савина. Я просто должен найти правильных людей. И буду их искать среди моих современников.

Самое популярное
Свободное время
Шпионские страсти в ожидании ведьмака: 5 новых сериалов декабря
Триллер о карельском маньяке-замораживателе, разоблачение британского двойного агента Кима Филби и история появления ведьмаков — в обзоре «Ведомости. Города»
Горожане
Американский «Щелкунчик». Как занятия балетом спасают стартаперов Долины от выгорания
Основательница Linguatrip Марина Могилко — о том, чем российский балет отличается от американского
Свободное время
Где Агата Кристи научилась разбираться в ядах и как написала первый детектив, ожидая мужа с войны
Разбитое сердце и путь к славе — в «Редакции Елены Шубиной» вышла новая биография Агаты Кристи
Наш город
Как зарабатывать больше? Отвечает нацпроект «Производительность труда»
Работать с умом – неофициальный слоган проекта
Горожане
В плавках по Эльбрусу и заплыв через Берингов пролив. На какие эксперименты идут московские моржи
Если еще 10 лет назад в зимних прорубях купались пенсионеры, то сегодня половина энтузиастов — москвичи 30+
Другие города
Замки, котогород и перелетные птицы. За чем ехать в Калининградскую область
Тур по краю в холодное время года
Горожане
«Я хотела напомнить людям, что в мире есть не только гжель и хохлома». Создатель проекта «Орнамика» — о том, какие возможности таят старинные узоры
Гуляем по Москве с Марией Лолейт
Наш город / Галерея
Москвичи вышли на лед. Зимние катки заработали в столице
Всего в городе будет работать около 1400 катков
Свободное время
От кого бежала Агата Кристи и как проходила жизнь Джона Леннона в затворничестве
Тайны жизни и смерти и неизвестные подробности биографий. 4 жизнеописания героев и героинь своего времени
Наш город
Хорошие новости: уроки по фигурному катанию, новый тариф такси и спячка тушканчиков
Полезные и добрые новости из жизни столицы
Другие города
Предвкушая праздники. Где в России провести новогодние каникулы
5 интересных российских направлений для новогоднего путешествия
Свободное время
Что читает сооснователь сервиса доставки еды «Много лосося»?
Книги о фантастике и истории, которые научили лучше понимать настоящее и не бояться неизвестного будущего
Наш город
С окраины — в ЦАО. Почему в Москве увеличился спрос на аренду элитного жилья
Количество квартир для аренды в столице выросло на 41% в ноябре
Свободное время
Куда пойти в выходные 3-4 декабря
Сатирическая драма – победитель Канн-2022, премьера мюзикла по песням группы «Секрет» и завтрак Сталлоне
Свободное время
Ходячие энциклопедии. Какие дисциплины нужно знать, чтобы быть самым умным?
В издательстве «Альпина нон-фикшн» в декабре выходит книга о полиматах