Цикличный урбанизм

Урбанистическая мысль, в целом, концентрируется вокруг двух вопросов. Первый: можно ли объяснить город с помощью четких законов и правил или он всегда остается хаотичным и непредсказуемым? Второй, следующий из предыдущего: можно ли рационально и целенаправленно проектировать город или это лишь иллюзия и его развитие по большей части самопроизвольно? Ответы на эти вопросы менялись на протяжении последних полутора веков, образуя своеобразную спираль – каждый новый виток возвращает к старым вопросам, но на ином уровне понимания. 

Если следовать логике спирали, то можно предсказать, что нас ждет в ближайшем будущем, к чему готовиться и как оседлать волны, которые еще даже не видны. Исследование «Новые модели пространственного развития. Международный опыт и актуальная ситуация в России», которое в 2026 г. проводят ученые НИУ ВШЭ при участии приглашенных экспертов МГУ имени М. В. Ломоносова и РАН, как раз стремится предсказать будущие тренды. Но для понимания этих трендов необходимо обратиться к истории научной мысли о городах.

Страх большого города

На рубеже XIX–XX веков город осмыслялся как патологическое, неизбежное, но болезненное порождение прогресса – объективная данность, неподвластная коррекции. Индустриализация и лавинообразная миграция превратили мегаполис из фона истории в ее катализатор. Важной для эпохи стала дихотомия Фердинанда Тенниса между общиной (Gemeinschaft), основанной на традициях и эмоциональной близости, и обществом (Gesellschaft), где господствуют рациональность и индивидуализм. Опираясь на теорию аномии Дюркгейма, Теннис утверждал: город враждебен, в нем слабее социальный контроль, выше уровень преступности и психических расстройств.

Георг Зиммель в своем манифесте философии большого города вывел формулу: непрерывная смена впечатлений порождает «повышенную нервность жизни», а защитной реакцией становится блазированное равнодушие (пресыщенность жизнью. – «Ведомости. Город»). Деньги превращаются в универсальный эквивалент отношений, а городская свобода оплачивается одиночеством. Фигура Чужака – того, кто находится внутри общества, но не принадлежит ему, – становится эмблемой двойственности горожанина, одновременно притягиваемого и отталкиваемого городом.

Добавил темных красок в картину Фридрих Энгельс, когда провел первое полевое исследование манчестерских трущоб, показав «город контрастов», где «варварское равнодушие» богатых и «неописуемая нищета» бедных физически соседствуют, но скрыты друг от друга самой планировкой. Чарльз Бут дополнил эту картину пространственной классификацией, сделав неравенство наглядно видимым, а Сибом Раунтри продолжил его начинания статистическими методами. Освальд Шпенглер, в свою очередь, провозгласил город могилой культуры, которая высасывает соки из деревни. 

Лишь немногие в то время, например Август Эндель, призывали увидеть эстетику в самой «культуре асфальта» – в ритме уличной жизни и динамике плотной застройки. Эти голоса оставались маргинальными, но именно они предвосхитили следующий виток урбанистической мысли, где город перестанет быть только болезнью и станет объектом живого любопытства у исследователей.

Структуры нет, есть практики

Чикагская школа в первой половине XX века (до 1930-х гг.) совершила решительный поворот от кабинетного теоретизирования к изучению процессов «на земле». Город здесь осмыслялся как система, где борьба за пространство ведет к формированию «естественных ареалов», которые Эрнст Берджесс описал в своей знаменитой концентрической модели. Роберт Парк, Луис Вирт и Родерик Маккензи отказались от поиска всеобъемлющих макроструктур: город – это набор экологических ниш; их необходимо эмпирически описывать, а не объяснять через единую теорию. Вирт определял «городской образ жизни» через три параметра – размер, плотность и гетерогенность населения – и их негативные последствия: ослабление первичных связей, социальную дистанцию, неизбежность столкновения с Иным.

Ключевым наследием школы стало поощрение «теорий чего-то» – концептуализаций гангстеров, бродяг, танцовщиц, из которых, как полагали чикагцы, и складывается ткань социальной жизни. Эта модель, позже названная Мертоном «теориями среднего уровня», сознательно противопоставлялась абстрактному теоретизированию. При всем новаторстве сам город для мыслителей чикагской школы оставался скорее исследовательским полигоном и вместилищем для «естественной истории» районов, нежели самостоятельным предметом анализа. Однако этот методический сдвиг – от умозрения к полю – стал основой для следующего этапа урбанистики, который отличался вниманием к проектированию городской среды.

От наблюдения к измерению 

Вера в то, что математический аппарат способен схватить городскую сложность, была порождена «количественной революцией», которая в эти годы прошлась катком по многим социальным и пространственным наукам. Фред Шефер выступил с жесткой критикой описательной географии, призывая искать не уникальные феномены, а повторяющиеся пространственные закономерности. Уильям Алонсо, Брайан Берри, Вальтер Кристаллер и Майк Батти разрабатывали модели земельной ренты, теории центральных мест и статистические методы анализа агломераций. Город становился объектом пространственной науки – его анализировали с помощью макросистем, иерархий расселения, потоков и узлов.

Хаос не отрицался, но предполагалось, что его можно упорядочить благодаря инструментам управления и так называемым эвристическими моделями – рабочими метафорами, позволяющими объяснять свойства городских систем до того, как для них будет найдено строгое формальное описание. Город переставал быть загадкой и превращался в уравнение. И хотя эта парадигма впоследствии подвергнется критике за излишний схематизм, именно она заложила основу для цифрового моделирования и пространственного анализа, без которых сегодня невозможно представить ни градостроительное проектирование, ни муниципальное управление.

От утопии к урбанизму

Утопическое мышление о городах существовало всегда и играло роль ответа на «патологичность» ранних индустриальных городов. Она была пронизана рациональным оптимизмом и верой в силу «городского менеджериализма». Эбенезер Говард предложил модель города-сада, Людвиг Хильберзаймер – идею «вертикального города», Фрэнк Ллойд Райт назвал мегаполис «фиброзной опухолью» и спасал страну дезурбанизацией через «Город широких просторов». Апогеем стал Ле Корбюзье с его программой радикального демонтажа исторической городской ткани ради широких проспектов и «башен в парке». Эти идеи легли в основу Афинской хартии 1933 г., закрепившей строгое функциональное зонирование по четырем основаниям: жилье, работа, отдых и транспорт.

Советское градостроительство – с его микрорайонами и домами-коммунами – обнаружило общие корни с западным модернизмом, несмотря на идеологические различия. Но критики, от Льюиса Мамфорда до Мишеля Фуко, предупреждали: такая рациональность производит «одномерное» сознание и гетеротопии (Гетеротопия – пространство, которое отделено от окружающего мира и функционирует по особым правилам. – «Ведомости. Город») , где разрыв между проектом и реальностью становится неустранимым. Символическую точку в этой эпохе поставил Чарльз Дженкс, констатировав, что модернистская архитектура умерла в тот момент, когда комплекс Пруитт-Айгоу был взорван динамитом.

Крах модернистских утопий вернул к идее, что в городе есть внутренние структуры, но их нельзя навязывать сверху. Джейн Джекобс в «Смерти и жизни больших американских городов» доказала, что безопасность обеспечивают не полиция и зонирование, а «глаза на улице», смешанное использование и просматриваемые кварталы. Кристофер Александер и Альдо Росси развивали эту линию – они утверждали, что городскую морфологию нужно не проектировать, а обнаруживать и модерировать.

Возникший впоследствии «новый урбанизм» стал реакцией на модернистское планирование и расползание пригородов. Структура существует, но она имманентна повседневности, а не архитектурному проекту – этот вывод, собственно, и образует поворотную точку, из которой вырастает современная урбанистика.

Поворот к повседневности

Поворот к микроуровню во второй половине прошлого века означал радикальный отказ от макроанализа. Гарольд Гарфинкель предложил изучать этнометоды – локальные, ситуативные способы упорядочивания социальной жизни, которые не сводятся к абстрактным нормам. Мишель де Серто противопоставил стратегии властей тактикам повседневности: пешеходная ходьба, дрейф ситуационистов, ментальные карты Кевина Линча – все это было попыткой ухватить город не сверху, а «на земле». Именно подход де Серто стал точкой отсчета для исследований пешеходных практик, показав, как «слабые» просачиваются сквозь дисциплинарный порядок и заново присваивают его себе.

Однако критическая перспектива, которую вносит Андреа Гиббонс, существенно усложняет эту картину: для исследовательницы имеет большое значение, кто именно ходит. Расовая, гендерная, классовая позиция пешехода принципиально меняет характер ходьбы как тактики – то, что для одного – освобождающий маневр, для другого может оказаться уязвимым положением. Многие исследования в этой традиции, по ее мнению, излишне романтизируют повседневность, а сама концептуализация тактик непереводима в строгую методологию. И все же именно этот поворот – от схем к телам, от планов к шагам – сделал урбанистику по-настоящему человеческой. Город перестал быть только объектом управления и стал предметом проживания.

Фрагментация и вера в управление

Современный этап урбанистической мысли характеризуется «кризисом парадигм»: попытки создать единую теорию оставлены, а на смену поиску целостности приходит анализ различий. Нил Бреннер и Кристиан Шмид говорят о планетарном урбанизме – «негородского» пространства больше не существует. Ричард Флорида и Шарон Зукин анализируют креативный класс и символическую экономику. Саския Сассен описывает глобальные города как узлы управления капиталом. Акторно-сетевая теория предлагает воспринимать город как сеть, где люди и не-люди (технологии, предметы, идеи и другие сущности) действуют симметрично. Теоретики «умных городов» делают ставку на управление через данные, датчики и цифровые двойники. Город осмысляется сразу в нескольких пересекающихся оптиках – как гибрид, поток, ассамбляж, цифровой интерфейс. Множественность признана фундаментальной, но вера в возможность координации через технологии и партнерства остается неизменной.

Если развитие убанистической теории действительно движется по спирали, то современный интерес к мастер-планированию – это очередная попытка управлять хаосом, но уже в условиях признанной фрагментарности. Спираль, однако, предполагает движение – и если это так, то сегодня мы стоим на пороге формулирования новых городских утопий. На это указывает все: от планетарного масштаба урбанизационных процессов до веры в то, что данные и алгоритмы способны наконец измерить городскую сложность. Искусственный интеллект становится новым инструментом в старом споре: можно ли наконец окинуть город единым взглядом, измерить и запрограммировать его, а не просто проживать в нем? Вопрос остается открытым. Но сама его постановка – уже часть ответа.