К 3 апреля 2026 года война для иранского финансового рынка перестала быть эпизодом ценовой турбулентности и превратилась в испытание самой способности денежной системы функционировать. Тегеранская фондовая биржа была остановлена 28 февраля 2026 года через считаные минуты после начала ударов: рынок успел открыться ростом примерно на 30 тыс. пунктов, после чего торги были прерваны. Уже 7 марта министр экономики заявил, что биржа остаётся закрытой на неопределённый срок. Параллельно страна живёт в условиях почти полного отключения от внешней сети: к 29 марта внешняя связность, по данным NetBlocks, держалась примерно на уровне 1% от обычной.

Отсюда и главный методический вывод: нынешний иранский кризис нельзя читать по индексу акций. Ещё до войны капитал уходил с рынка ускоряющимися темпами: за 24 торговые сессии, предшествовавшие ударам, из тегеранской биржи было выведено более 107,8 трлн риалов розничных средств. Поэтому закрытие площадки не защитило рынок от обвала, а лишь отложило момент, когда страх должен был бы превратиться в цену. В таких условиях биржевой индекс перестаёт быть барометром финансового состояния страны; им становятся наличный доллар, золотая монета, доступность банковского приложения и способность банкомата выдать деньги.

Подробно исследует данный вопрос заведующий лаборатории «Фининвест» Финансового университета при Правительстве РФ Сергей Переход. Самый наглядный показатель войны — риал. В день первых ударов, 28 февраля, свободный курс рухнул до рекордных 1 749 500 риалов за доллар. К 2–3 апреля на свободном рынке табло показывает уже не панический провал, а диапазон около 1,60–1,62 млн риалов за доллар. Но это не следует принимать за полноценную стабилизацию. В иранских условиях неподвижная цифра на табло нередко означает не равновесие, а иссушение ликвидности: рынок хуже работает, реже обновляется и слабее отражает фактический спрос на валюту.

Наиболее уязвимым звеном оказались не котировки, а банковские каналы. Ещё в конце января иранские отделения сталкивались с нехваткой наличности и вводили неформальные дневные ограничения выдачи — порядка 30–50 млн риалов на клиента. Затем, уже в марте, нестабильность национальной информационной сети ударила по самим банковским сервисам: с 9 марта у Bank Melli и Bank Sepah наблюдались серьёзные перебои, а их сетевые системы оставались недоступны более недели. При этом внешняя сеть по-прежнему почти отрезана, хотя внутренняя инфраструктура продолжает поддерживать часть местных приложений, банковских платформ и иных внутренних сервисов. Иначе говоря, речь идёт не о мгновенном крахе, а о режиме деградирующей работоспособности: кое-что ещё действует, но всё медленнее, хуже и не для всех.

Именно на этой почве и рождается нынешний массив слухов. По Тегерану ходят разговоры о заморозке вкладов, полном отключении карт, прекращении переводов и фактическом запрете на свободный обмен валюты. Экономический смысл этих слухов понятен: люди сталкиваются не с формальной отменой своих прав на деньги, а с тем, что доступ к этим деньгам становится всё более прерывистым и нормируется через очереди, лимиты, сетевые сбои и нехватку наличности. Поэтому слухи здесь важны не как сообщения о свершившемся факте, а как индикаторы доверия: население чувствует, что система уже не гарантирует мгновенную конвертацию банковской записи в наличные деньги. Дополнительный символ этого сжатия — введение в обращение купюры в 5 млн риалов, что само по себе отражает и инфляцию, и стремление упростить наличный оборот в условиях дефицита покупательной силы банкнот меньшего номинала.

Самый правдоподобный слух касается не вкладов, а неравенства доступа. Наблюдатели фиксируют постепенное сужение режима так называемых привилегированных сим-карт и иных каналов избирательного подключения: государство, по существу, поддерживает не единое пространство связи, а многоуровневую систему допуска, в которой часть хозяйственных и административных субъектов получает ограничённые окна доступа, тогда как массовый пользователь остаётся в режиме изоляции. Для финансового рынка это означает простую вещь: платежная и информационная среда в Иране всё больше становится сословной. Условно говоря, вопрос состоит уже не только в том, сколько у субъекта денег, но и в том, имеет ли он доступ к каналу, через который этими деньгами можно распорядиться.

Поведение домохозяйств в этой ситуации вполне рационально. Они уходят туда, где деньги меньше зависят от работы банка и от доверия к риалу: в наличный доллар, золотую монету и, для части участников, в криптовалютные каналы. На 3 апреля полная монета Имами торговалась выше своей расчётной реальной стоимости примерно на 52 млн риалов, что указывает на сохраняющуюся внутреннюю премию страха. Параллельно аналитики Elliptic зафиксировали, что уже в первые минуты после начала ударов исходящие переводы с крупнейшей иранской криптовалютной площадки Nobitex выросли на 700%. Это очень важный сигнал: население и предприниматели ищут не доходность, а выход из национального денежного контура.

Как отмечает лаборант лаборатории «Фининвест» Финансового университета при Правительстве РФ Кирилл Королев, на уровне повседневной экономики война бьёт прежде всего по частному сектору. Associated Press фиксирует, что через месяц после начала ударов частные рабочие места исчезают, предприятия теряют выручку, а внешняя сеть делает коммуникацию и торговлю ещё труднее; многие продажи, особенно завязанные на сетевые каналы, фактически обнулились. При этом государственные служащие в целом продолжают получать жалование, тогда как частный бизнес уже вынужден сокращать часы работы, закрываться на дни и хуже платить сотрудникам. Это и есть наиболее точное описание того, как финансы переживают войну в Иране: публичный сектор держится дольше, частный сектор осыпается быстрее, а вся денежная система переходит от режима обращения к режиму нормирования доступа. Поэтому главный индикатор здесь — не биржевой индекс, а повседневная исполнимость денег: можно ли снять наличность, проходит ли платёж, насколько расходятся курс на табло и фактическая сделка и какую премию люди готовы платить за материальное убежище в виде золота.