Я люблю тебя, Москва

Почти в любой компании, где есть уехавшие из Москвы, рано или поздно начинают выяснять, какой город лучше. Париж, говорят они, красивее, Сеул быстрее и будто уже живет в будущем, в Тбилиси больше жизни, в Риме – культуры, в Лондоне – свободы, а Петербург просто архитектурно убедительнее Москвы. Все это, возможно, правда. Но, как теперь модно говорить, не все так однозначно.

«Ну что, Москва все еще лучший город на земле?» – спрашивают меня с той интонацией, с какой человеку предлагают наконец отказаться от заблуждений. «У меня тут вообще никаких сомнений», – отвечаю я. Пусть в других городах красивее, дешевле и удобнее – тем больше поводов туда съездить. А жить все равно хочется в Москве.

И не потому, что здесь каждый год открывают новые станции метро, музеи и парки. Не из-за ресторанов и магазинов, о которых наперебой рассказывают в соцсетях. И не потому, что Москва возглавила очередной рейтинг качества жизни. Все проще: дело в людях.

А тут так и тянет придумать особый московский характер: добрый, кроткий, терпеливый москвич непременно придерживает за собой дверь в метро и вообще старается никому не мешать. Но одной поездки в подземке в понедельник утром достаточно, чтобы отказаться от таких обобщений. И не все, о ком дальше пойдет речь, родились в Москве. 

Да и граница между «москвичами» и «приезжими» здесь всегда довольно условна. По данным агентства «Москва» за 2020 г., 54 % жителей столицы родились не в Москве. С тех пор прошло несколько лет, но едва ли соотношение сильно изменилось. «Я – москвич! Сколь счастлив тот, кто может произнести это слово, вкладывая в него всего себя», – писал Владимир Гиляровский, который знал Москву, кажется, лучше многих москвичей, хотя сам родился в Вологодской губернии.

В каком-то смысле так было здесь всегда: Москва сводила людей, разных по происхождению, убеждениям, характеру и дарованию. Одни придумывали здесь новый театр, другие показывали картины, которые не брали на официальные выставки, читали тексты, распространявшиеся в самиздате и выходившие за границей, или обсуждали сценарии, которые годами не удавалось снять. И почти всегда находился еще кто-то, кому все это тоже было нужно. А начиналось все со встречи.

Летом 1897 г. Владимир Немирович-Данченко пригласил Константина Станиславского на обед в отдельный кабинет ресторана «Славянский базар» на Никольской. У каждого уже была своя школа: у Немировича-Данченко – ученики Филармонического училища, у Станиславского – актеры его любительской труппы. Теперь они хотели понять, смогут ли вместе создать новый театр.

Встретились они в два часа дня и проговорили до восьми утра – 18 часов почти без перерыва. Обсуждали все: будущую труппу, репертуар, деньги, устройство театра и даже актерские уборные. Тогда же сформулировали правила, которые позднее станут частью театральной этики в России: не существует маленьких ролей, опоздания и капризы недопустимы, а все – от актера до рабочего – делают одно общее дело. Договорились и о том, за кем будет последнее слово: Немирович-Данченко отвечал за литературу, Станиславский – за постановку.

Когда под утро кабинет оказался насквозь прокурен, Станиславский предложил перебраться в его подмосковную Любимовку. Разговор продолжился и по дороге. Через год, осенью 1898 г., открылся Московский художественно-общедоступный театр – будущий МХАТ. Первым спектаклем стал «Царь Федор Иоаннович» Алексея Толстого. Вскоре о новом московском театре узнали и за океаном.

А через несколько десятилетий Москва сама встретила тех, кто потом будет показывать русское искусство миру. Зимой 1927–1928 гг. в город приехали двое молодых американских искусствоведов – Альфред Барр и его друг по Гарварду Джери Эбботт. России в их маршруте сначала вообще не было: они ездили по Европе, изучали современное искусство и после поездки в Баухаус – знаменитую немецкую школу архитектуры и дизайна в Дессау – решили на две недели заглянуть в СССР. В итоге остались они почти на два месяца.

Москва быстро свела их почти со всем тогдашним авангардом. Они ходили на спектакли Всеволода Мейерхольда и Евгения Вахтангова, встречались с Сергеем Эйзенштейном, Эль Лисицким, Владимиром Татлиным, Александром Родченко и Варварой Степановой. Мейерхольд разрешил американским искусствоведам приходить на репетиции когда угодно, а с Эйзенштейном они быстро подружились. 

Русского американцы почти не знали, поэтому иногда объяснялись как могли. С Татлиным Барр говорил на ломаном немецком. Впрочем, это не мешало друг друга понимать. А в один из январских дней они пришли домой к Родченко и Степановой и попросили показать их старые работы. «Перевернули они у нас всю квартиру. Пришлось им показывать всякое старье», – записала потом в дневнике Степанова. Для хозяев это было «старье», а Барр увиденным явно впечатлился: особенно долго он рассматривал ранние абстрактные работы Родченко.

«Лучше я буду здесь, чем в любом другом месте на земле», – написал через несколько дней Барр в о Москве. В 1929 г. он стал первым директором нового нью-йоркского Музея современного искусства, а Эбботт – его заместителем. Знакомства, завязавшиеся в Москве, на этом не закончились: Барр продолжал следить за советским искусством, а работы Лисицкого, Родченко, Степановой и других художников русского авангарда позднее вошли в собрание MoMA.

Через четверть века в Москву приехала уже не пара молодых искусствоведов, а одна из самых известных актрис мира – Марлен Дитрих. В 1964 г. она попросила познакомить ее с Константином Паустовским: когда-то прочитала в переводе его рассказ «Телеграмма» и с тех пор мечтала увидеть писателя. Паустовский тяжело болел, но все же пришел на ее выступление в Центральном доме литераторов. Увидев писателя на сцене, Дитрих опустилась перед ним на колени. «Я была так потрясена его присутствием, что не нашла иного способа высказать ему свое восхищение», – вспоминала она.

А три года спустя одна важная встреча произошла уже почти случайно. Осенью 1967 г. художник Илья Кабаков зашел во двор бывшего дома страхового общества «Россия» на Сретенском бульваре и поднялся на чердак. Там ему встретился Давид Коган, который строил мастерские для художников. Кабаков сказал, что тоже хочет мастерскую и готов начать сегодня. По его воспоминаниям, через 20 минут он вернулся с разрешением Художественного фонда, а к вечеру во двор уже привезли доски.

С начала 1970-х гг. до конца 1980-х гг. на чердак к Кабакову приходили Эрик Булатов, Олег Васильев, Владимир Янкилевский, Виктор Пивоваров, Дмитрий Пригов, Владимир Сорокин и другие. Булатов и Васильев работали неподалеку, на Чистопрудном бульваре, Янкилевский – в Уланском переулке, Пивоваров – на Маросейке. В мастерской Кабакова показывали новые работы, читали стихи, спорили, устраивали семинары и концерты.

Такие места появлялись и далеко от центра Москвы. В 1975 г. 27-летний физик Александр Кривомазов стал собирать в своей однокомнатной квартире на Каширском шоссе писателей, поэтов, музыкантов и всех, кому было интересно неофициальное искусство. По пятницам и субботам здесь выступали авторы и читали запрещенные или не издававшиеся официально тексты, а на двери висела табличка: «Входим без звонка». 

За семь с лишним лет прошло более 350 таких вечеров. Среди гостей были Венедикт Ерофеев, Василий Аксенов, Аркадий Стругацкий, Дмитрий Пригов и Генрих Сапгир. 9 марта 1980 г. Ерофеев впервые публично прочитал здесь поэму «Москва – Петушки». Кривомазов записал его выступление на магнитофон – это единственная сохранившаяся запись поэмы в исполнении автора.

Еще одна почти парадоксальная московская случайность произошла в конце 1980-х гг. В гостях у сценариста Павла Лунгина оказался Пьер Риваль – французский коллекционер и редактор одного из известных киножурналов Франции. Его привел кто-то из знакомых. За разговором Лунгин рассказал о «Такси-блюзе» – написанном им сценарии о московском таксисте и саксофонисте, двух совершенно разных людях, которых случай сводит вместе.

На «Мосфильме» сценарий отвергли, решив, что музыкальная комедия им не нужна, а на «Ленфильме» Лунгину не хотели доверять режиссуру. На прощание он отдал Ривалю отпечатанный по-русски текст и вскоре забыл об этой встрече.

Через три или четыре месяца Лунгину позвонил Марин Кармиц – французский продюсер и основатель кинокомпании MK2. Лунгин решил, что его разыгрывают, и положил трубку. Кармиц перезвонил и сказал, что переведенный сценарий ему понравился, а также предложил снимать фильм самому Лунгину. Риваль в итоге стал одним из продюсеров картины. Главные роли сыграли лидер группы «Звуки Му» Петр Мамонов и актер Петр Зайченко. «Такси-блюз» стал режиссерским дебютом Лунгина, а в мае 1990 г. принес ему приз Каннского фестиваля за лучшую режиссуру.

Здесь я остановлюсь. Дальше начинается время, которое мы хорошо помним, а некоторые такие встречи происходили уже с нами. И стоит ли говорить, что это лишь несколько историй из тех, что сохранились в воспоминаниях и дневниках. Их, конечно, было гораздо больше, а о многих мы, скорее всего, никогда не узнаем. 

Но в этих историях есть одна общая черта: люди здесь относились друг к другу всерьез. Они могли спорить, не соглашаться, менять свое мнение, но никогда не боялись самих отношений. Другой человек мог раздражать, ранить, разочаровывать, но от него не спешили отгораживаться: его слушали, старались понять, были готовы идти на компромиссы и меняться сами.

Было бы нелепо объявлять такую способность исключительно московской чертой. Но делать вид, что к Москве она не имеет отношения, тоже нечестно. 

Не зря город столетиями складывался из встреч, взаимного интереса и готовности принимать чужие идеи. В конце концов, итальянские мастера строили самые важные и узнаваемые здания Москвы – стены и башни Кремля, Успенский и Архангельский соборы, Грановитую палату, а несколько веков спустя уже русским авангардом увлекались наши современники – легендарные западные архитекторы Заха Хадид и Рем Колхас.

В следующий раз, когда снова зайдет разговор о том, какой город лучше, я спорить не стану. Пусть Сеул будет технологичнее, Лондон свободнее, а Париж красивее. Поэт Владимир Маяковский, кстати, с последним тоже не спорил. В «Прощанье» 1925 г. Париж провожал его «во всей невозможной красе», но заканчивалось стихотворение так: «Я хотел бы жить и умереть в Париже, если б не было такой земли – Москва». И с классиком тут, пожалуй, нельзя не согласиться.