Сергей Кузнецов: «Если проект не вызывает эмоций – надо задуматься»

В этом году пост главного архитектора Москвы покинул Сергей Кузнецов, который занимал его почти 14 лет. Должность пока остается вакантной, а сам Кузнецов осваивается в новой для себя роли – архитектора будущего в госкорпорации ВЭБ.РФ. На полях ПМЭФ-2026 архитектор рассказал «Ведомости. Городу» о результатах работы в столице, новых профессиональных планах и важности неудач.

«Изменения в городе и в людях нельзя не заметить»

– Позиция родилась с моим приходом, поэтому у нее нет типового прописанного регламента. Я к ней отношусь, как всегда в своей жизни относился к задачам – они должны быть самонаполняемыми. Должность – это продукт творчества, так же, как и все остальное. Я так же относился к своей позиции главного архитектора Москвы когда-то. Когда Сергей Семенович (Собянин – мэр Москвы. – «Ведомости. Город») приглашал меня на эту должность, никакого специально сформулированного перечня задач тоже не существовало. Все идеи по развитию архитектурного сообщества, конкурсы, мероприятия, проекты с большим международным участием – все это было придумано из ничего.

Сейчас похожая ситуация, новый виток в жизни, где я чувствую, вижу и понимаю уровень запроса и амбиций Игоря Ивановича (Шувалова, председателя ВЭБ.РФ. – «Ведомости. Город»). С ним мы много лет знакомы, сделали много совместных проектов, находимся в хороших отношениях, во взаимопонимании. Мы сотрудничали больше 10–12 лет, это довольно большой срок, большая часть жизни.

Я понимаю, что ВЭБу очень интересно развитие городской среды, причем в разных аспектах. Это не только создание конкретных строительных проектов, но и представительская деятельность, образовательная, социальная миссии, развитие культуры, понимание качества среды, дискуссия о том, почему это важно, почему это дело каждого. То есть это еще сильная общественная функция. И я надеюсь, что удастся это облако задач сложить в конкретные практические проекты.

Сейчас мы занимаемся разработкой инициатив: развитие бизнес-проектов, проектов с девелопментом. Например, то, что мы в рамках «Стрелки» (российская консалтинговая компания, оказывающая услуги в области городского развития, входит в группу ВЭБ.РФ. – «Ведомости. Город») сейчас делаем в разных городах в России, причем с международным участием. «Стрелка» это и так делала и делает, но сейчас хочется развивать проекты на новом уровне, сделать их интереснее и больше. Плюс есть перспектива общественной, образовательной, просветительской деятельности. Мне кажется, это получилось в Москве, надеюсь, получится и в России в целом.

– Формат – многосоставной. Это и создание новых мероприятий, и площадки, где я хотел бы развивать наши проекты. Это совершает культурный сдвиг: люди начинают иначе смотреть на то, что происходит в городе. Плюс активность в медиа: публицистика, новые книги. Мы этим уже занимаемся: издаем детскую литературу про строительство и архитектуру, причем не только в бумажной версии, но и в медиаформате. Надеюсь, что получится делать и медиаконтент.

– Сначала нужно ответить на вопрос, что значит «востребовано». Вот мы с вами записываем сейчас на смартфон интервью. Разве эта функция была востребована, когда они появились? Предложение рождает спрос. Конечно, люди ничего востребовать сами по себе не могут. Это воля творцов, которых единицы, начиная с Теслы, Белла и далее в современность. И если бы не было инициативной идеи сделать что-то лучшее, поверьте, мы бы жили в пещерах. Весь мир и все, что создано, вся прекрасная цивилизация существует такой, какой мы ее знаем, потому что кто-то что-то предложил, не иначе. Человек, в отличие от всех остальных живых существ, способен на творчество. И для меня это акт творчества. 

Как сделать так, чтобы это оказалось востребованным? Это вопрос техники. Надо быть клиентоориентированным: относиться к человеку не как к объекту агрессивных продаж, а как к клиенту, который должен добровольно проголосовать за это своим интересом, вниманием, энергией, временем. По моему опыту, получается именно так. Наши выставочные, образовательные, публичные проекты всегда имеют большую аудиторию. Если мы с каким-то музеем делаем проект, у нас средняя посещаемость увеличивается в разы. . Я вижу, что это можно делать круто.

Это не так, чтобы кто-то сидел и говорил: «Знаете, мы хотим». Нет, никто ничего не хочет. Ты создаешь какие-то вещи, потому что в мире, на мой взгляд, денег и энергии намного больше, чем идей.

– Это пока что самый продуктивный, яркий, интересный период в моей жизни. Дай бог, получится сейчас в ВЭБе, может быть, даже более интересные и важные вещи делать. Самое главное – это работа с ментальностью, с культурным уровнем, с широкой массой людей, горожан. Работать с отношением к архитектуре, к творчеству, с пониманием, откуда это взялось, зачем это надо, почему это важно и как нужно делать, чтобы люди могли этим гордиться.

Изменения в городе и в людях однозначно нельзя не заметить. Я прекрасно помню 2000-е годы, когда многие люди ездили за границу и общие отзывы были: «Москва как-то не дотягивает». А сейчас, когда все приезжают в другие города, как правило, ощущение, что Москва не уступила – это крутое место, реальная столица. Это серьезный сдвиг в отношении. Безусловно, это большая работа, моя и команды. Появились проекты, которые становились всемирно известными, возник огромный спрос на экспертизу мирового уровня. Парк «Зарядье» стал примером работы в исторической среде для огромного количества городов. Я чувствую это на себе: меня приглашали в качестве эксперта во многие мегаполисы для консультаций. Сейчас мы активно контактируем на международном уровне.

«Лучшее в мире, что делается сегодня, – это эмо-тек»

– Я когда-то придумал термин «эмо-тек». Не то чтобы я придумал стиль, но понятие разошлось и ушло в народ. На мой взгляд, рождение любого стиля или направления в архитектуре всегда изобретается и предлагается архитектором не на пустом месте. Если в обществе нет предпосылок к этому – как к смартфонам, видеосвязи, соцсетям, – то это не возникает. Но кто-то тонко уловил, что это ляжет на благодатную почву. Так же и с архитектурой. 

Мы живем в мире, где боремся за внимание с телефонами, соцсетями, бесконечным медиаконтентом, откуда идет гигантский поток дешевого дофамина: тебя постоянно что-то удивляет. А мы по своей природе хотим удивляться, поражаться, даже обманываться. Вся архитектура так или иначе с этим взаимодействует.

Возвращаясь к теме «эмо-тека»: что это такое? Был хай-тек в 1980-х – начале 1990-х гг., когда высокие технологии пришли в архитектуру, стало можно делать то, что раньше не получалось. Появились Норман Фостер, Ричард Роджерс, Жан Нувель (британские и французский архитекторы, работающие в стиле хай-тек. – «Ведомости. Город»). Технология становилась архитектурой. Сегодня технология становится не просто архитектурой, а эмоциональным партнером по диалогу с тобой. Она должна тебя поражать на новом уровне. Это комбинация сложных конструктивных решений и всех современных технологий быта. Плюс интеграция искусства.

Например, после реконструкции открылся Ленинградский вокзал в Москве, я занимался этим проектом очень плотно. Кто-то пытался убедить меня, что здание перестроено. Нет, оно не перестроено. А кто-то думает: «Оно стало больше в два раза». Вот это в точку. Интеграция искусства, новое прочтение пространства, его инсоляция дают этот эффект. Например, появилась открытая площадь перед вокзалом. Это инструменты стиля, который складывается из отношения к вещам и воздействует на эмоции. Ты не просто функционально решаешь задачу, а делаешь так, что человек говорил для себя «вау».

Я считаю, что лучшее в мире, что делается сегодня, – это эмо-тек. И в Москве лучшее, что делалось, делается или будет делаться, – это тоже он. 

– Настоящий город не может быть полностью в стиле эмо-тек, потому что его не сегодня построили. Где это хорошо чувствуют и понимают? Например, Шэньчжэнь много раз построен заново, выглядит проектом. В Минске на Немиге у нас сейчас завершается проект, должно получиться очень круто. В Нью-Йорке есть инсталляция, смотровая площадка – вещь, у которой даже функция непонятная, но это интересно. 

Как бы мы ни думали, что мы современные, мы все еще живем исконными представлениями о жизни, пути, ценностях, о душе. Архитектура – про это.

– Европа в принципе мало строит, потому что она давно сильно застроена. Но то, что строится новое с хорошим качеством, – конечно, есть. Классные проекты современных архитекторов есть, например, в Берлине. Sony Centre Хельмута Яна – это еще 1990-е годы, но это абсолютный разговор с эмоциональным опытом человека. Я считаю, что работы больших авторов в европейских городах – про то же самое.

«Очень круто, что есть неудачи» 

– Тренды везде одинаковые. Мы хотим взаимодействовать с эмоциями и привлекать внимание – это однозначно, потому что ты в конкуренции за то, чтобы люди любили тебя. Много говорится о человекоцентричности, хотя, казалось бы, архитектуру и так делают для людей. Но если внимательно покопаться, это не такой уж праздный вопрос. Сталинская архитектура, качественная и любимая, делалась для очень узкой прослойки людей, зато огромным количеством людей, которые страдали и жили, чтобы ее создать. Сегодня в центре внимания – массовое качество и человекоориентированность. Интеграция искусственного интеллекта помогает сделать это более доступным.

Но нельзя сказать, что национальное ушло. Сейчас национальное направление и идентичность кроются не в том, что надо наскрести узнаваемый орнамент и штамповать его. Идентичность берется из новизны, из того, что ни на что не похоже. Что-то яркое, контрастное, запоминающееся становится национальной идентичностью. Как Эйфелева башня – идентичность Франции. В России любой проект, который ни на что не похож, например парк «Зарядье», печатают на купюрах. Что может попасть на купюры, как не символ? Это вызывает споры, отрицательную реакцию, потому что новизна пугает. И это признак хорошего качества. Если проект не вызывает эмоций – надо задуматься. Невозможно сделать следующий шаг вперед без эксперимента, который не обязан быть удачным. Хорошая архитектура всегда немного абсурдна. Приспособленчество и прогибание под изменчивый мир – это не прогресс. Если хочешь прогресса и движения вперед, критика неизбежна. Но я считаю, что диалог открыт – я готов отвечать на вопросы, не прятаться. 

– Конструктивной критики очень много. Реализация проекта настолько сложна, что ты часто эту критику сам к себе имеешь, даже более жесткую. Например, «Зарядье» несло в себе гигантское количество инноваций, которые никогда в мире не реализовывались. Зал симфонической музыки под землей или парящий мост высотой 71 м – больше таких проектов нет. Когда делаешь вещи, которые не опробованы, возникают ошибки. Кто-то справедливо критикует – ты согласен, и у тебя появляются еще больше вопросов к самому себе.

С конструктивной, адекватной, профессиональной критикой приятно дискутировать. Я считаю, что очень круто, что есть неудачи. Ты делаешь важный прорывной проект, понимаешь, что это сложная штука, и должен добиться успеха, но подсознательно при этом отдаешь себе отчет, что на 100% это идеальным быть не может. 

Меня недавно спросили, перфекционист ли я. Я сказал, что нет. Если бы я был перфекционистом, «Зарядье» не закончил бы никогда. Надо когда-то остановиться.

«Петербург очень нуждается в работе с культурным сдвигом» 

– Я горжусь тем, что мы выстроили такой фильтр, что очевидно стыдных вещей я не могу назвать. У меня совесть чиста. Мы решили много сложных задач: например, сохранили большую арену «Лужники», но создали новый стадион, в отличие от не очень позитивного примера Петербурга с «Газпром-Ареной» или Лондона со стадионом «Уэмбли». Слышал критику: «Вы потеряли беговую дорожку на главном стадионе страны». Это справедливая критика, но мы решили более важную задачу. Мы провели чемпионат мира, стадион был признан лучшим в мире, и при этом мы спасли его исторический облик.

Мы воспитываем в людях толерантность и уход от примитивных первых эмоций «уберите это с глаз». Крутость проекта в том, что он открыл диалог. Представьте Москву 1920-х гг.: как контрастно смотрелась Шуховская башня или дом Наркомфина. Среди моря деревянных домиков – корабль возник. Это был «вау-эффект». Кто-то относился к этому как к чуду. А кто-то говорил, что авангард случился зря. Но авангард – это величайшее событие в истории мировой культуры.

– Город или район хорош настолько, насколько он самобытен и отличается. Суздаль активно развивается, но он хорош не тем, что похож на Москву, а совсем наоборот. В мастер-планировании мы ищем эту идентичность. Людям хочется нового.

Не все города могут сделать «Зарядье» – это дорого, сложно технически и требует политической воли. Но Петербург, например, мог бы. Была амбиция сделать парк лучше «Зарядья», даже президент об этом говорил. Я тогда сказал, что рад, что «Зарядье» послужило вдохновением. Петербург очень нуждается в работе с культурным сдвигом. У него фантастический культурный слой, возможно лучший на Земле. Но если добавить ультрарадикальный, смелый, яркий, провокационный слой – получился бы город, от которого мир вздрогнул. 

– Я в ВЭБе всего месяц. Есть масса переговоров, идей. Я не хочу все рассказывать, пока идеи не превратятся в проекты. То, что я вел как архитектор в Москве и не только, продолжаю вести. Занимаюсь станциями метро – хочу довести до конца то, что начинал. Уверен, будет новое и в Петербурге. У меня есть большое желание реализовать проект по преображению «Анненкирхи». Мы его уже сделали, он прошел экспертизу. Это волонтерский проект, который нуждается в деньгах. Я бы считал его модельным – это преображение исторической субстанции, которая прожила несколько итераций (XVIII, XIX, XX века; в XXI веке случился пожар, который мог привести к утрате здания).. Проект маленький, но он мог бы стать важным примером. Если кто-то захочет участвовать – мы ищем партнеров, кто готов поддержать эту работу.