Со своим уставом
В 2007 г. у Валерия Гергиева начинается трехгодичный контракт главного дирижера Лондонского симфонического оркестра.
Лондонский симфонический – одна из мегазвезд фестиваля и единственный приглашенный оркестр в цикле симфоний (остальные отважно вытягивает на себе оркестр Мариинского театра). Оркестр выступил не на Мариинской сцене, а в Большом зале филармонии, где в свое время прошли премьеры семи из 15 симфоний Шостаковича.
Программа Гергиева была выстроена на контрасте между кукольным балаганом Первой симфонии Шостаковича-студента и исходом Четвертой, завершенной в разгар травли в 1936 г.
Острые соло Первой симфонии, в которой инструменты ведут себя как театральные персонажи, выгодно представили прославленный оркестр. Кажется, у лондонских оркестрантов инструменты сделаны из иного, чем у нас, материала (в этом, возможно, есть доля правды). Редко услышишь столь звонкую литавру с долгим отзвуком. Литаврист же интонировал свою партию едва ли не тоньше, чем духовые.
Абсолютная слаженность в этом оркестре – будни, а не праздники. Слышно, что синхронность не рождается в мучительных репетициях, – она в генетической памяти исполнителей.
В Первой симфонии непривычно сдержанный жест Гергиева почти не вмешивался в ладный оркестровый механизм. И овацию после Первой дирижер уступил оркестру, по нескольку раз представляя солистов и группы.
Но в Четвертой к строгости жеста добавилась властность, и все нити огромного оркестра сошлись в солнечном сплетении дирижерского пульта. Благодаря стальным темпам поток мысли был внятен и непрерывен. Жесткий контроль стал особенно нагляден в турбулентном фугато первой части, где струнные вихри могут начисто смести метр даже самого качественного оркестра. Гергиев справился с управлением – оркестр ни разу не занесло на крутых виражах.
Знаменитое завершение симфонии работает на физиологическом уровне – уходящее время забирает с собой дыхание и замедляет пульс. Если все делать в соответствии с партитурой (что не так-то просто), зал погружается в летаргию. Все было найдено верно – и мерный темп, и медленное истаивание, и сомнамбулическая челеста. Когда отлетел последний звук, Гергиев продержал бездыханный зал в тишине еще секунд 15 (можно было сосчитать по медленному сердцебиению), на что зал ответил 15-минутной овацией.