Скорость
Концерту звезды мирового дирижерского подиума не предшествовало шумной рекламы, но знающие меломаны ожидали от него многого. Редкий случай - звездный гастролер не только не разочаровал, но и превзошел ожидания. Хотя и поставил своим выступлением вопрос - готовы ли даже лучшие отечественные оркестры к виртуозному музицированию на высшем мировом профессиональном уровне.
Перед началом концерта из уст ведущей прозвучала фраза, согревшая сердца давних поклонников Российского национального оркестра: "Художественный руководитель - Михаил Плетнев". С начала года основатель оркестра вернулся к руководству, заменив досрочно ушедшего в отставку Владимира Спивакова. Однако теперь Плетнев будет вести оркестр не единолично: ему в помощь создана дирижерская коллегия, в которую вошли по меньшей мере два дирижера с мировым именем. Это финн Пааво Берглунд, специалист по тонким северным созвучиям, которого в оркестре любят и ласково зовут дедом, и японский американец Кент Нагано, нынешний шеф берлинского Немецкого оркестра. Участие Нагано в коллегии повысит мировое реноме нашего оркестра, а для российских слушателей это будет означать, что Нагано будет выступать в Москве с РНО регулярно, а не раз в шесть лет.
Шесть лет назад Кент Нагано рискнул предложить музыку XX в., в которой слывет безукоризненным специалистом. А для прошедшего концерта выбрал более чем ответственную программу из сложной романтической музыки XIX в., причем из хрестоматийных шедевров, прославленных многими грандиозными дирижерами и оркестрами. На партитурах Листа и Берлиоза лежит печать великой европейской культуры, на них падают тени европейских гигантов дирижерского искусства - немцев, французов, венгров. Кент Нагано не является их органическим наследником. Он - восприимчивое дитя эпохи глобализма, смешавшей языки, расы, сократившей расстояния и ускорившей мыслительный процесс. Его индивидуальность не проросла из европейского романтизма. Он нашел его на музыкальной карте мира и спустился к нему, равно полный почтительности к взлохмаченным бунтарям прошлого и уверенности в самом себе, обученном, искреннем, пытливом.
С первых же нот симфонической поэмы Листа "Прелюды" стало ясно, что дирижер не отдает ни такта, ни ноты обычному инерционному течению. Оркестр обязан был внимательнейшим образом следить за его жестом, пытаясь уловить и передать то чувство удивления и свежего переживания, которое настигало дирижера при каждом следующем повороте музыкальной мысли. Мысль Листа прихотливо текла, стараясь не отклоняться в сторону, но придавая одной и той же теме то лирическое, то пасторальное, то по-арийски героическое звучание. Чайковский, когда создавал свою победную фреску "1812 год", явно вспоминал листовские картины, а в более поздние времена могучая тема "Прелюдов" вошла в гимн немецких "люфтваффе". Интерпретация Нагано не закрывала нам путь к привычным историческим ассоциациям, но привносила еще и далекую восточную поэтику разглядывания одного и того же предмета с разных сторон.
Второй концерт Шопена для фортепиано с оркестром позволил отдохнуть от интенсивных художественных переживаний и даже поскучать. Виновата и музыка, не вся состоящая из божественных страниц, и солистка - скромная и очаровательная пианистка Мари Кодама. Если серебристые пассажи давались ей неплохо, то при переходе к бравурным и виртуозным местам все как-то оседало. Незадачливая солистка везла Шопена к финалу, как машина с маломощным двигателем - тяжелый груз в гору. Нагано, однако, аккомпанировал ей бережно и не выпустил партнершу за ту отметку спидометра, что грозила стать роковой для ее возможностей.
Во втором отделении в том же положении, что и пианистка, оказался сам Российский национальный оркестр. Но вот ему Нагано никакого спуску не дал. В Фантастической симфонии Берлиоза оркестр выложился на все сто, и этого оказалось мало. Даже вышколенный и внимательный РНО оказался недостаточно спор на те головокружительные виражи, которыми Нагано провел симфонию, полную опиумных наваждений, любовных страстей, гнусных образов шабаша и картин поэтического одиночества на лоне природы. Задумав исполнить Сцену в полях с должным пространственным эффектом, Нагано заслал солирующего гобоиста на верхотуру второго амфитеатра. Но много поразительнее оказались размеры внутренних пространств симфонии и сверхскоростные методы их освоения. Оркестр стал задыхаться в финальной фуге, как процессор компьютера, не справляющийся с объемом счета. И все-таки пришел к финальной точке, преодолев лихорадку и найдя второе дыхание. Нагано же даже не вспотел.
Поборов легкое очумение от концерта, мы можем констатировать, что, с одной стороны, не остаемся в стороне от дирижерского хай-тека, а с другой - даже наши лучшие музыкальные силы пока соответствуют его уровню, скажем осторожно, не в любом репертуаре.