Один вне дома
Прошедший год, похоже, войдет в историю Голливуда как год двух удачных "двойных захватов": по два хитовых фильма выпустили Стивен Содерберг ("Эрин Брокович" и "Трафик") и Роберт Земекис ("Что скрывает ложь" и "Изгой"). Если фильмы Содерберга уже успели собрать хороший урожай призов, то Земекис явно преуспел в кассовых сборах: в настоящий момент две его картины в сумме собрали более $320 млн - всего на сто с небольшим миллионов меньше, чем год назад "Звездные войны, эпизод один".
Подобный успех "Что скрывает ложь" и "Изгоя" симптоматичен еще и потому, что в обоих фильмах Земекис использует один и тот же прием: точно так же, как "Что скрывает ложь" балансирует между хичкоковским детективом и мистическим триллером, "Изгой" одновременно умудряется быть и фильмом-робинзонадой, и мелодрамой. Причем в отличие от первой картины жанровые части четко разделены в фильме: средняя (большая) часть "Изгоя" рассказывает о жизни Чака Ноланда, героя Тома Хэнкса, на необитаемом острове в Тихом океане, а начало и конец - о его работе в FedExХe и романе с героиней Хелен Хант. Сколько бы ни кривились на эту тему критики, зритель - как показывают сборы - готов получить "два в одном".
Конечно, наиболее интересной оказывается средняя часть (хотя отечественному зрителю будет любопытно увидеть Москву-95 глазами американского режиссера). Полтора часа Том Хэнкс в одиночку выживает на необитаемом острове, демонстрируя свою способность к перевоплощению: он похудел, отрастил бороду, в глазах его сначала погасла надежда, а потом зажегся слабый огонек безумия. Учитывая вкусы киноакадемии, можно сказать, что бывший Форест Гамп оказывается одним из главных претендентов на лучшую мужскую роль года.
Робинзонада, однако, помимо авантюрной составляющей всегда была интересна своими неявными мировоззренческими утверждениями. Классический роман Дефо рассказывал о том, что человек нового времени может отделить себя от природы, используя достижения наук и ремесел; вторая по значимости робинзонада - "Таинственный остров" Жюля Верна - наполнена духом коллективизма и фактически утверждает, что человек не может сохранить разум в одиночку - капитан Немо выглядит настоящим безумцем на фоне колонистов. Антиробинзонады ХХ в. - "Повелитель мух" Уильяма Голдинга и "Пятница" Мишеля Турнье - последовательно подвергают сомнению оба эти тезиса. Земекис демонстративно не обращает на них внимания: его Робинзон не строит себе дом, не изготовляет орудий труда и, разумеется, не интересуется полезными ископаемыми. Если верить фильму, все, что от него потребовалось, - это научиться разжигать огонь и плести веревки. И потому центром картины становится общение Чака с Уилсоном - волейбольным мячом фирмы Willson, на котором он - собственной кровью - нарисовал человеческое лицо и с которым он беседовал все три года своей жизни на острове.
Впервые Уилсон понадобился Чаку Ноланду, когда он уже совсем отчаялся добыть трением огонь. Нарисовав рот и глаза на кровавом отпечатке своей ладони, он обрел вдохновение и получил искру божественного пламени. Божественного - потому что, конечно, эта сцена представляет нам краткий реферат на тему зарождения идеи Бога в первобытных обществах. Непредвзятый зритель не может не заметить, что Уилсон, конечно, не столько воображаемый друг, сколько языческое божество - даже удивительно, что Чак не сделал ему алтарь. Если мы вспомним, какое значение герой Тома Хэнкса придает выброшенной на остров FedExХовской посылке с нарисованными крыльями, то станет понятно, что робинзонада для Земекиса - прежде всего способ рассказать о возрождении в современном человеке религиозного и мистического чувства. Обращение к подобной тематике, конечно, не должно нас удивить после такого религиозного фильма, как снятый Земекисом три года назад "Контакт". Именно это скрытое послание и отличает "Изгоя" от какой-нибудь телеигры наподобие "Выжившего", пользующейся бешеной популярностью в Америке (смысл игры заключался в выживании на необитаемом острове; Том Хэнкс даже внешне немножко похож на победителя).
Земекис, однако, слишком коммерческий режиссер, чтобы огорошить американского зрителя сообщением о том, что человек сам создает себе богов из подручных материалов и собственной крови; и именно для того, чтобы замаскировать эту идею, ему и нужна вторая, мелодраматическая, часть. Разговаривая с Уилсоном, Чак все равно рисует на стене портрет Хелен Хант, словно утверждая, что главным в его жизни является любовь к оставленной на родине невесте. И потому Земекису нужны последние 20 минут любовных терзаний, разговоров, страданий и разлук - словно Робинзон Крузо неожиданно попал в "Неспящих в Сиэтле" или в "Вам письмо". Избежав стереотипного хеппи-энда (невеста кидается на шею и они сливаются в поцелуе), Земекис все равно сумел успокоить аудиторию, в финале фильма вернув ее к привычной голливудской жвачке объяснений, любви и измен - и заставив забыть об одиночестве, отчаянии и изгойстве своего Робинзона.