Новый "Китеж" и генплан Гергиева
Такого насыщенного сезона, как нынешний, Мариинский театр не знал даже в годы правления Валерия Гергиева, ввергнувшего театр в непривычный для русского коллектива западный конвейер премьер и гастролей. Международный успех Мариинки во многом связан с "неусидчивостью" и ориентированностью на западный рынок ее художественного руководителя. Западные театры работают прежде всего для собственного зрителя, Гергиев утверждается за границей. Чтобы понять это, достаточно посетить Мариинку в тот момент, когда ее главный дирижер выполняет свои западные контракты. Мариинка уже забыла о тех временах, когда, как во всем мире, Гергиев неделями готовил новый спектакль вместе с другими постановщиками. Поэтому и репертуар он выбирает чаще всего знакомый, чтобы короткими наездами в Питер возобновлять некогда отрепетированные произведения. Только что состоявшаяся премьера оперы "Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии" - уже третья версия Мариинки. К чести Гергиева, он был неудовлетворен двумя предыдущими постановками литургической оперы Римского-Корсакова, претендующей на звание "русского Парсифаля". Заменить сакральный кич на современный спектакль, который не стыдно было бы показать на предстоящих лондонских гастролях, Гергиев поручил молодому режиссеру и сценографу Дмитрию Чернякову.
Москвич Черняков уже успел поразить воображение критики своей малобюджетной, но стильной постановкой в Новосибирске современной оперы "Молодой Давид". Но балетно-опереточное жюри последнего фестиваля "Золотая маска" не смогло оценить режиссерскую работу Чернякова по достоинству, и премии он не получил. Теперь на стороне дебютанта Мариинки финансовая мощь и поддержка Гергиева. Но еще неизвестно, кто больше выиграл от такого сотрудничества.
Молодому режиссеру удалось то, о чем многие маститые только мечтали. Черняков прекрасно обходится без икон, крестов, луковок церквей, утверждая сакральность не во внешних атрибутах православия, а в душевном состоянии героев. Он возвращает трюизму "искать Китеж в себе" истинный смысл, основанный не на общепринятых определениях религиозного толка, а на современном театральном языке. Поэтому его Китеж внематериален, всегда невидим (его заменяет пустая сцена), а Небесный град возвращает публику к заросшей камышом сторожке Февронии, где начинается ее "Похвала пустыне". При этом китежский миф тесно переплетается с петербургской фантасмагорией Достоевского и Белого. Это подчеркнуто не только отсутствием ярких красок и узнаваемыми элементами сценографии (двор-колодец, мутант - Медный всадник, блокадные санки). Промозглая питерская сырость, вечная мгла сочится со сцены в болотной "пустыне", в сцене Малого Китежа, "сече при Керженце" (одно решение этой симфонической картины могло бы принести Чернякову успех), в сцене исчезновения Китежа, который татарам является сквозь голубой лед озера Светлый Яр. Черняков цитирует в своем спектакле декорации Васнецова и Коровина к мировой премьере оперы. Чтобы тут же уйти от этой живописности и декоративности, которая почти 100 лет заставляет художников превращать "Китеж" в прянично-леденцовую глыбу. Отрицание сказочности и возвращение оперы Римского-Корсакова, этой сакральной "святой коровы", в театральный обиход - еще одна задача режиссера. Феврония в кедах, Гришка в "трениках" с оттянутыми коленками, райская птица Алконост в оренбургском платке, покуривающая папиросы в форточку, нищие вместо лесных зверей, просящие милостыню баянисты и "афганцы". Все эти приметы сегодняшнего дня виртуозно вплетены в ткань спектакля. Черняков свободно перемешивает исторические и культурологические пласты, всегда тонко следуя за непростой музыкой композитора. Он не превращает эпатаж в намеренный прием, при этом оперная режиссура впервые за многие годы отказывается от приемов устаревшего психологического театра, от тотального мизансценирования в духе Бориса Покровского, что еще не удавалось ни одному оперному режиссеру в России.
Очень больно видеть, как в отсутствие Гергиева (который продирижировал только самым первым спектаклем) замечательный спектакль Чернякова гибнет в хаосе Мариинского театра. Когда оркестр играет как попало, певцы проговаривают свои партии скороговоркой, а старая машинерия Мариинки еле справляется со сменой декораций. Удивительное свойство наших театров: работать над спектаклем столько времени и задвинуть его сразу после премьеры. На Западе, где новые спектакли играют 5 - 6 раз, публика имеет больше шансов увидеть цельный продукт. Но Мариинка во главе с Гергиевым быстро теряет интерес к постановкам: иначе не может быть в театре, где царит вечный аврал. После "Китежа" труппа Мариинки участвовала в постановке "Бала-маскарада" Верди в Парме (режиссер - Андрей Кончаловский). Мариинка обещает показать еще "Богему" Пуччини в постановке Яна Джада, "Снегурочку" Римского-Корсакова в исполнении списанного в запас Алексея Степанюка и "Макбет" Верди (режиссер - Дэвид Маквикар). На фестивале в Баден-Бадене 31 мая покажут новую "Травиату" в постановке модного Филиппа Арло, а за пять дней до этого в Питере все же пройдет премьера "Валькирии". После "увольнения" из постановочной команды вагнеровской тетралогии Иоханнеса Шаафа (его "Золото Рейна" даже номинировано в этом году на "Золотую маску") "Валькирию" будет ставить Дэвид Фриман, чья "Саломея" на старте нынешнего сезона была уничтожена даже приближенными к Гергиеву критиками. Если всем этим планам суждено сбыться, то весь букет оперных премьер можно будет оценить на июньском фестивале "Звезды белых ночей", который обещает посетить Пласидо Доминго. Великий тенор и друг Гергиева обещается спеть партию Зигмунда в "Валькирии" и продирижировать "Аидой". Юрий Башмет собирается продирижировать концертным исполнением редкой оперы Россини "Путешествие в Реймс". Что из этого сумасшедшего списка будет показано на последующих гастролях Мариинки в Лондоне, пока неизвестно. Но можно сказать точно: новая постановка "Китежа" станет украшением очередного лондонского тура питерского театра. Остается надеяться, что "Китеж" не постигнет судьба "Пиковой дамы" в постановке Александра Галибина, которую критики изо всех сил нахваливали, а Гергиев отбросил ее за ненадобностью, даже не пустив на "Золотую маску" в Москву.